Пока догорает азбука

Любое откровение пронзает как луч. Открывается новое видение: это и больно, и прекрасно одновременно:

в замочную скважину

луч проникнет и ранит меня.

Мы узнаём субъекта этих стихов в образе демиурга-неудачника, все творения которого ошибочны: огородные пугала, до пят укрытые волосами, бессмысленно бродящие в полях, каменные кувшинки, которые тонут, потому что их не может держать вода, сосуды, которые разбиваются:

что он может сказать на прощание

огородным пугалам, каменным кувшинкам, разбитым сосудам?

вы были ошибками и свободны,

никому не нужны и прекрасны,

бесцельны и безусловны.

и сосуды себя не склеят, каменные кувшинки

не всплывут со дна, и огородные пугала, до пят укрытые волосами,

будут вечно бродить в полях.

Мы находим его в разных местах: в полном одиночестве у базальтовых озер Радости и Зимы на Луне, где «сидели мы и плакали», как в псалме на реках Вавилонских, или на Елисейских полях Магеллановых облаков, где его окружают беженцы, и джинны, и нарядные трансвеститы.

я —

внутри розы анголы

когда её обнюхивает гепард

И это точка, где красота, опасность и сама дикая жизнь сливаются в одно. Но фоном многих стихов, «неизменным домом» остается лес, тот самый, с озерами, с запущенным садом, где прошло детство:

дорога к кротовой норе

к стоячей воде

лосиного копытца

вот любовь моя

тёмная как торфяное болото

вот падалица

пушица

птица

Во всем этом есть что-то грозящее безопасной, самосохранительной картине мира (полу)разрушением, не гарантирующим пересозидания во что-то более сильное-гибкое-свободное, а художественному языку угрожает специфическая «прагматика откровения», жесткая обусловленность эстетического события духовным.

легче крыл стрекозы пари, прекрасный

гнев мой, оставив фальшивый праздник,

ты, сумасшедшая моя радость,

здравствуй!

горлинкой бейся, крутись юлою,

бешеным дервишем, русским плясом,

дикими осами, осью земною,

на баррикадах рабочим классом,

пьяной от гнева лежи в канаве,

на фальшивом празднике нет нам места.

гневайся, радость,

радуйся, гнев мой,

ave!

Поэты такой породы как честные и умные люди практически всегда – и Горбунова едва ли не «настойчивее» своих предшественников – уравновешивают этот чрезмерно благородный риск иронией.