Институт репродукции

– Да что вы как в первый раз! Ну заверните его в тряпочку, и пристройте где-нибудь в уголочке! Ну что, прям детский сад какой-то! Это ж заливка! Вы что, Марь Антонна, котят никогда не топили? Ну для чего его таскать взад-вперед, подумайте сами? Ну раз уж вы все тут такие гуманисты, так и дали бы человеку умереть спокойно, без суеты.

– Вот именно спокойно – в тепле и под кислородом. Я ж вам не интубировать его предлагаю, в конце-то концов!

– Г-споди, да было б что интубировать!

«Хоть бы она Б-га поменьше бы поминала, что ли!» – взмолилась я про себя.

Ему всего-то было пятнадцать минут отроду, а его уже успели измерить, взвесить (33 см, 1600 грамм) и признать негодным для жизни.

Больше всего на свете мне хотелось сунуть эту кроху к себе за пазуху и греть, греть его там своим собственным телом, как греет наседка цыпленка, дабы хоть таким способом возместить ему материнскую утробу, из которой он был так резко и безжалостно извергнут.

– Тем более мальчик! Мальчишки, они ж вообще не живучие! – педиатр так сильно поджала губы, что рот ее на миг превратился в какую-то щель в лице. – Да и не нужен ведь никому! Ну, вы-то уж, Марья Антонна, в самом-то деле! Взрослый человек, а ведете себя хуже Насти! – и она кинула на меня исполненный презрения взгляд.

Несмотря на трагичность момента, я тут же мысленно показала ей язык. Дура! Думаешь, если ты врач, а я всего-навсего акушерка, так уже можно в меня и пальцем тыкать! А вот я зато умею читать по-английски, по-немецки, по-французски, а если поднапрягусь то еще и по-итальянски, а у тебя, небось, в дипломе средний балл «три с половиной», гы-ы-ы.

– Знаете что, Маргарита Алексеевна, – повысила голос в конец разъяренная гинекологиня, – уж вы как хотите, а нет такого закону, чтобы плоды в род блоке по углам валялись.

– Ну хорошо, раз уж вам всем так хочется… Тоже мне, родблок, сказала б я вам! Вот что, Настя, отнеси это в вашу детскую, и кинь там на какой-нибудь пеленальник, к дверям поближе.