Страннствия

Нет, не туда, где города и годы:

со здания, по краю, водосток

пускал свой дождик; призраки свободы

качались, словно корабли; по мостовой

земля и жизнь спешили в путь, по кругу.

Вот птичка села на оторванный листок

календаря. Малыш лежит, собой напуган —

отсутствием своим в течении вещей.

Век громыхает где-то рядом.

Кто помнит лица маленький детей,

монаду лика, кто обнял свою цикаду

и стрекозу моста – под мостовой?

А фонари стоят, как постовые.

И в перспективу толпы топают, их выи —

в годах, как в камне города слепые.

И маленький под камушком – порой…

Гербарий

Т. О.

В гербарии, в пергаментной бумаге

цветы и кровь, как пятна от помады…

Ах, сколько надо, милый мой, отваги,

чтоб запах калачей и ядра снегопада,

живя в календаре осеннего распада,

в гербарий засушить, разгладив утюгом?

Но девочка-швея не получила роль:

не став актрискою, в провинции всё гладит

чугунным утюгом охапку белых роз —

воротничковых выкроек гербарий

в комод засунут, папироской синей сушит

цветочки, их простуженные души,

и кто-то в двери лязгает ключом,

и страшно так, и музыка играет…

в соседнем баре…

Боже мой… о чем?

Жизнь-малышка

З.

Жизнь-малышка

Прошла, как на овощебазе, где утром ранним

собака лижет ледяную капусту.

Сладка кочерыжка,

но хрустко да грустно, густо, а в общем-то пусто,

мало надежд и мешают миазмы,

хотя периодически выносишь мусор,

и всегда не хватает чего-то – наверно, старанья.

Старенье, однако, не зря говорят, что впадает в детство,

как в реку, где можно себя понежить

неизрасходованной благодатью;

поэтому умирают всегда только дети,

в старческом теле лежа.

Под капустой. На овощебазе. В проходной палате.

Щелкунчик

За Гофмана бокал кривых зеркал,

по граням искра бродит золотая,

я пью, и монстры многих трудных лет

по ободку Новейшего Грааля

танцуют, думая, что здесь приют и свет.

Ты видишь рожи их, крючки, носы, галоши,

дожди и зонтики, дырявые носки:

окончен юбилей всех королей, в прихожей

мышиные шаги, мышиные шаги…

Щелкунчик мой, что скуксился? В бокале

не попадает зуб на золотой зубок?

Постой еще, постой, как холодно в астрале

Германий и Россий, придуманных тобой.

На море всех смертей, в кораблике Венеций,

и там, и там – лишь ветер-пономарь,

а ей все мнится: катехизис да Грааль

чужого сердца, плакальщика сердца.