Пустые коридоры

Подборка весьма специфичная, но если разобраться – тоже ведь музыка. «Очень тихая музыка», – улыбнулся он про себя. Со своей тональностью, мелодией, ритмом, не говоря уже об особенностях исполнения. Именно стиль (форма, а не суть), рассуждал Паскаль, зачастую определяет качество восприятия современной музыки, да и современного искусства в целом.

Так что тут было о чём подумать.

Другое дело – хотел ли он? По крайней мере, последний опыт у Gisors Road существенно остудил Паскаля. Во-первых, мистика. Слишком много «потустороннего» мнилось Годену в «коридорах», да и в самой возможности повидаться с Эмили.

Как атеист, он понимал, что идея абсурдна. Что же до науки, если даже и допустить здесь некую «математику», предметная область казалась чужой и едва ли ему под силу. Годен избегал сомнительных исследований, а если бы и пришлось – уж лучше кокаину поесть.

Мягко говоря, Паскаль не чувствовал вдохновения. Максимум, чего он мог достичь, – научиться галлюцинациям, а точнее – научиться управлять ими.

Задача не из лёгких, малоинтересная, да и глупая, если честно. Эмили не вернёшь. Как не вернёшь и Диккенса (разве что памятник, о котором он не просил). Учиться глюкам Годен не хотел. Он и без того мог «повидаться» с Эмили – скажем, во сне или мысленно.

Вернувшись домой, он ещё раз прослушал «Пустые коридоры», распечатал характеристики альбома, собранные им данные (от Гайдна до La Dispute) и позвонил в Нью-Йорк своему другу нейробиологу Лоуренсу Стэнли. Стэнли удивился рассказу Годена, но уже на следующий день взялся продолжить его опыты.

II. Experiments («Опыты»)

Лоуренс Стэнли родился в Провинстауне на полуострове Кейп-Код («Мыс трески», штат Массачусетс, США) в семье эмигрантов из советской Украины. Его родители Лев Ступак и Таня Ступак-Мацало ещё в 1981 году уехали на Запад – сначала в Англию, затем в Канаду и наконец в США. «Ближе к тунеядцу», – шутил в ту пору Лев Германович, имея в виду Иосифа Бродского, осуждённого за тунеядство в СССР и перебравшегося в Штаты.

Шутил, и не зря – поэт подбадривал его.

Именно в Провинстауне «тунеядец» написал так любимую Ступаком «Колыбельную трескового мыса». За что любимую? За «треску», понятно. «Дверь скрипит, – зачитывался Ступак. – На пороге стоит треска».

Просит пить, естественно, ради Бога.

Не отпустишь прохожего без куска.

И дорогу покажешь ему. Дорога

извивается. Рыба уходит прочь.

Но другая, точь-в-точь

как ушедшая, пробует дверь носком.