Хроники нестроевой подготовки

Прапорщику же доставались только лёгкие замечания, каждый раз не имевшие под собой ни малейшего основания, как считал сам Зажигов.

– Что рожа сонная у тебя такая? – задавал прапорщику вопрос командир дивизиона полковник Усачёв и, не дождавшись ответа, делал умозаключение. – Наверное, у стенки спал сегодня? Не мог через жену перелезть? Ладно, молчи уж, а то опять какую-нибудь глупость сморозишь.

Прапорщик молча сносил обиды, по привычке списывая их в разряд тягот и лишений воинской службы, которые он, как и все военнослужащие, обязан был стойко преодолевать.

Но в этом году задул ветер перемен, нарисовавший перед Зажиговым самые радужные перспективы в виде нового воинского звания – старший прапорщик, а потому рутинные каждодневные обязанности обрели долгожданный материальный стимул. Из памяти незамедлительно были вычеркнуты все старые обиды, а командир дивизиона в одночасье превратился из исчадия ада в боевого товарища и отца родного.

– Вот что, Славик, – вот так вот по-простому обратился полковник Усачёв к прапорщику Зажигову. – Я давно к тебе присматриваюсь и пришёл к выводу, что лучше тебя с этим заданием никто не справится. Ты знаешь, какое время наступает?

Чтобы не путаться в мыслях о времени, прапорщик весь обратился в слух, причём это было так заметно, что Усачёву на миг показалось, что даже на черных начищенных до парадного блеска голенищах хромовых сапог его подчинённого вдруг выросли уши.

– Закуривай, – командир предложил Славику сигарету, и пока тот дрожащими от волнения пальцами рук пытался прикурить, продолжил. – Начинается август, а в августе приедут кадеты, выпускники суворовских военных училищ. Это страшная сила, Слава, особенно, когда они вместе, и особенно тогда, когда они ничем не заняты.

Прапорщик машинально кивнул головой, не смея возражать командиру и, одновременно с этим, не желая показывать, что он ровным счётом ничего не понял, особенно значения словосочетания «кадеты – страшная сила».

– Наверное, они страшно красивые? – подумал про себя бедный Славик, у которого от мысленного напряжения даже кожа головы под уставной причёской сложилась в гармошку.