Любовь олигархов. Быль и небылицы

Парнишка странно двигался, как слепой, он тянулся руками к толстым ветвям яблоки метрах в тридцати. Петр увидел, что сверху с ветки свесилась веревка с петлей, и парнишка стал растягивать петлю. Здесь Петр сообразил, в чем дело, даже сердце на мгновение захолонуло. На ходу он подхватил брюки, бегом обогнул яблоню и побежал к парню.

– Не балую, парень, – зашептал Ефимонов, – нельзя так…

Он обхватил худое холодное тело парнишки и прижал к себе, стараясь согреть его, пытаясь прикосновением расшевелить, доказать, что не так все.

– Зачем? Не шали, – шептал он, распутывая веревку, и сбросил с безмолвной, обморочной головы петлю. Петр прижал бледное лицо к щеке.

– Глянь вверх… там солнце, яблоки, листья – все твое, для тебя, для твоего папки, для твоих детишек будущих.

По лицу парнишки потекли слезы, гримаса боли сжала глаза.

– У меня, – залепетал парнишка, – не получается с девушками…

– Ты что, – горячо зашептал Петр. – Они все хотят тебя, любят тебя, только приди… Со мной идем.

Он медленно вел его к Анжелке, которая все видела и с испугом смотрела на них, придерживая на груди расстегнутую кофточку.

– Вот, чудак, чего удумал, – говорил Петр, обращаясь к Анжелке. – У всех получается, а у него нет, получится у тебя. – Скинь, – кивнул он Анжелке, и она сбросила кофточку.

Петр прижал его руки к груди Анжелки.

– Теплая, как яблоко, закрой глаза. А ты обними.

Анжелка обняла парнишку и коснулась губами глаз.

– Это как в мамке. Все знаешь и умеешь.

Петр освободил его от одежды.

– Анжелка, встань коровой, дура. Бычок пришел. Ты вот так держи за грудь, у нее, как у девки, сиськи. Толкай, толкай… Говорил не получается. Чего придумал, дурень… – Петр полюбовался на свое творение. – Давай, теперь гони, чаще.

Парнишка содрогнулся и со стоном прижался к Анжелке. Ефимонов засмеялся облегченно. Анжелка вся раскраснелась и довольная поправляла юбку, отряхивая сор.

– Ну, и хорош на первый раз, – довольно сказал Петр.

Когда наступит утро

В быстро сгустившемся сумраке раннего холодного октябрьского вечера между кустами жидкого московского скверика материализовались две смутные фигуры подозрительного вида. В черноте едва высвечивались две пары глаз.