Реинкарнации. Воскрешённое

Поэтому я для себя решила, что это какому-то доброму волшебнику надоел наш скучный город и он решил его немного украсить.

– Украсил бы, если бы существовал, – хмыкаю и поднимаюсь со скамейки, – пошли, что ли, в кафе, а то у меня уже столько лапши на ушах, что грех её немедленно не съесть.

Фень обиженно фыркает, но встаёт, и мы медленно бредём по грязному обледеневшему тротуару, ориентируясь на внутренний компас. Я не знаю, где кафе, и Фень не знает тоже, но если долго идти, обязательно наткнёмся, и уж тогда это будет самой большой удачей на ближайшую неделю.

– Ну и что это такое? – говорит Линн, невозмутимо поглядывая, как левая стена четырёхэтажки расцветает глубоким синим, цвет бездны и летних ночей, любимый оттенок Линн.

– Отрываюсь за годы подчинений, – глупо хихикаю я, – сама говорила, нарушаю правила, веду себя как плохой мальчик и всё в этом роде.

На стене цвета берлинской лазури появляются сверкающие брызги воды. Линн оборачивается на всплеск, смотрит на меня, улыбается, подмигиваю в ответ.

Успеваем исчезнуть ровно в тот момент, когда из-за угла выходят двое подростков.

– Запах такой… странный, – говорит Фень, настороженно оглядываясь по сторонам, – что-то знакомое, никак не могу вспомнить, что именно…

Нарисованная семиглазая и двухвостая рыба высовывается из воды, смотрит, уходит на глубину.

Сны

– Ну что, дружище, – говорит Фень чересчур серьёзно и строго, – не вижу, конечно, особых поводов дать тебе леща, но если ты будешь такую морду строить, обязательно это сделаю.

– С чего вдруг? – удивляюсь я.

– У тебя, вообще-то, юбилей сегодня. Ты себя в зеркало видел? Краше в гроб кладут.

Мы идём по улице, ветер бросает в лицо снежные горсти, город, как и положено в час пик, становится вдруг настолько медлительным организмом, что водители почти засыпают за рулём.

Двадцать лет, думаю я. Двадцать. Какой кошмар. И, в принципе, всё, что успел – поступить в университет, даже почти закончить, но это пока максимум.