Искорка

– Тут… чиновник один новый… Из Петербурга его сюда… Вон там, в мотыльковском доме, квартиру себе нанял, – вполголоса отвечал Савиныч.

– Да фамилию-то ты знаешь?..

– Как не знать: у нас забирают провизию. Только вот, что хочешь, не держится она у меня в голове, проклятая… В который раз забываю…

– Не Кистяков?

– Ну, ну… Кистяков и есть… А ты что? Знавал его раньше или так, что-нибудь слышал о нем?

– Должно быть, что знавал, если мы с ним месяца два жили даже в одной комнате, когда учились в университете, – задумчиво проговорил Межин.

 – Ах, киста негодная!.. Скажите, пожалуйста, каким идолом теперь выступает!.. А ведь ни ума, ни характера, ни каких-нибудь способностей – ничего у него не было!..

– Да надо полагать, и теперь не прибыло. Говорят, у него жена что хочет, то и делает с ним, – равнодушно сказал Савиныч и, взяв его за рукав пальто, повел в «Москву».

– Скажи, пожалуйста, каким небожителем смотрит!.. Белый, пухлый, важный, блаженный! – продолжал тихонько восклицать Межин, идя рядом с ним, но глядя только себе под ноги и думая лишь о неожиданно встретившемся ему «небожителе».

II

В трактире, в «Москве», Межин обыкновенно проводил чуть ли не большую часть дня. Там он ел, пил, виделся с знакомыми, писал бумаги и, вообще, вел свои «аблакатския» делишки, которыми занимался уже года три, то есть, с тех пор, как потерял свое последнее место и не мог найти никакого другого. На «Москву» он привык смотреть как на свою настоящую квартиру, и иногда говорил, посмеиваясь, что у него вон какая резиденция: обширная, светлая, теплая, гостеприимная, – с утра до ночи накрыты столы для всех жаждущих и алчущих, с утра до ночи поддерживается огонь под кухонной плитой…

Но сегодня «Москва» произвела на него далеко не приятное впечатление.

Оклеенные пестрыми обоями стены показались ему заплеванными, столы – засаленными и загаженными, половые – «хамами», празднично настроенные посетители – пьяными скотами, а его клиенты – мерзкими кляузниками, которым следовало бы надавать, вместо юридических советов, хороших пинков.

– Ну, чего придираешься? – сказал Савиныч, выпив две – три рюмки водки, и собравшись идти опять в лавку. – Пошел бы лучше в баню, или хоть истопил бы у себя пожарче печку, да хорошенько натер бы себе поясницу камфарным спиртом! – и живо прошло бы…

– При чем тут поясница? – хмуро проворчал Можин.

– При том, что это, ведь, она придирается ко всему. А ты, умный человек, не догадался об этом?..