Белым-бело. Проза. Драматический акт

Не могу понять, как ему удалось одурманить такую массу народа, таких неглупых людей, как немцы? Что заставило их отозваться на амплитуду его голоса? От какой открывшейся им тайны они так неистово плавили сталь, чертили чертежи, делали танки, строились в колонны и шли убивать? 11 февраля 44 года убили моего деда.

– Бабушка, а дед курил?

– Нет, табаком они не баловались.

Прикуриваю свою «Приму».

– Ну, ведь грешили как-то?

– В карты играли. Раз Григорий жеребёнка проиграл.

– А ты ему?

– А что я? Он голова.

– Бабушка, я заберу эти письма себе?

– Куда же их ещё? Забирай.

За окном в нежном свете тихой лампы падают снежинки.

– Спать пора, – говорит мама.

– Вы стелитесь. Я ещё посижу.

И утекает синий дымок моей «Примы» в печной затвор, убирает мама со стола синий столбик сгущёнки. Бабушка уходит за дощатую перегородку, так здесь обозначены комнаты. Скрипнула раскладушка. Докурил сигарету, зашёл к бабушке. Она седая, в белой рубашке с рукавами, под белым одеялом на раскладушке у печи.

– Бабушка, тебе хорошо?

– А как же? Тепло и чисто.

И никаких претензий. Тепло и чисто. Здесь все в ладу с миром. А мир наполнен тихим светом, в котором хочется жить, пребывать, не суетно, не шумно.

– Спокойной ночи, бабушка.

– Покойной ночи, ты не майся, приляг, поспи с дороги.

Выхожу в проходную комнатку. Мама расстелила мне постель на железной кровати, сама погасила свет, присела на кухне у окна, смотрит на меня сквозь дверной проём. Окно за её спиной роняет снежный свет на прибранный стол.

– Так неужели не от обезьяны? – вдруг серьёзно спрашивает мама.

– Ты оглянись, разве всё это может быть от неё?

Мама смотрит на улицу, будто вдыхает душой густой снегопад, и вдруг тихо произносит:

– Неужто бабка права, и он есть?

– Кто?

– Бог.

– Мам?

– А?

– А его может не быть?

– Нас учили, что от обезьяны. Мы верили. И жили вот так.

– Как?

– Страшно.

– Что страшно?

– Оглянуться страшно, как жили.

– Нормально вы жили.

– Ты спи, я ещё посижу, – говорит мама.

Она смотрит в окно, я валюсь на кровать и слышу, как мама тихонько плачет. Я знаю о чём. Она призналась недавно, что слёзы стали накатывать от боли о своих не рождённых детях, о моих братьях и сёстрах, которых лишали жизни до их появления на свет. У меня теперь тоже есть не рождённые дети. И я не могу себе этого простить. Но ведь я позволял своим женщинам делать это, не испытывая угрызений совести.