Город. Антиутопия

– Гражданин старший контролёр! Гражданин старший контролёр! – услышал сквозь сон Зуб.

Он присел на край кровати и, смотря на дверь, спросил:

– Что стряслось? Говори.

Голос из-за двери ответил:

– Вас гражданин младший наставник просят придти, срочно.

Хорошо, сейчас буду! Что за спешка такая, – пробурчал Зуб, вставая с кровати и надевая китель.

Через пару минут он был в Управлении. В коридоре два контролёра вешали чёрное полотнище, с написанным на нём белой краской лозунгом: «Контролёр – это молоток в руках Наставника, вбивающего гвозди в гроб врага!» Рядом стоял Бадай и придирчиво смотрел на их работу.

– Твоя идея?

– Ну, так! – довольный собой кивнул Бадай.

– Ладно, говори, что за пожар?

– Он очнулся! – с довольным выражением лица, как будто разом закончилась смута, и наступило Великое Благоденствие, проговорил Бадай.

– Что-то рановато, санитар-то твой говорил…

– Да мало ли что он говорил!

– Ну что ж, значит пришла пора повеселиться, – заключил Зуб и тут же крикнул во всё горло – Дежурный! Приведите приготовленных людей! Взрослых поставьте перед окнами экзекуторской, а детей в экзекуторскую.

– Зуб, ты же у нас спец. Тебе и карты в руки! Устрашение и пряник! Ну, за работу?

С этими словами они вошли в экзекуторскую.

Это была просторная комната, отдалённо напоминающая операционную, наверное, операционным столом в центре, на котором лицом к верху лежал Влас, с глазами и ртом заклеенными пластырем, с руками, выкрученными за спину и скованными под столом наручниками.

Лишь только Бадай с Зубом вошли в комнату, как неожиданно Бадай взял инициативу в свои руки. Обычно он во время допросов оставался в тени и вступал лишь в момент развязки, но сейчас… Зуб, растерявшись лишь на мгновение, встал у стены и принялся наблюдать за происходящим.

Бадай подошёл к столу и развернул его так, чтобы Влас, когда ему откроют глаза, мог видеть окно и площадь, лежащую за ним, но не мог видеть тех, кто находится в комнате позади него. Привели детей. Восемнадцать человек, от 5 до 9 лет отроду. Испуганные, с влажными от страха и голода глазами, затасканной, не по росту одежде, они жались друг к другу как цыплята, потерявшие наседку.