Зона тени

Врач, постоянно поправляя спадающие с носа очки, заполнил медицинскую карточку, узнав у Арсения необходимые данные, и спросил:

– Сколько дней вы уже пьёте без перерыва?

– Три дня, – честно ответил Арсений.

– А раньше запои были?

– Не было никаких запоев.

– Какие у вас отношения в семье? Ваши родные, что, ушли из дома?

– Какое вам до этого дело? – с оттенком грубости, вопросом на вопрос ответил Арсений.

Врач что-то долго писал в карточке, а Арсений ждал, когда у него возьмут кровь на анализ.

– С какого возраста вы пьёте? – спросил врач.

– С совершеннолетнего, – ответил Арсений.

Врач только кивнул головой и снова стал писать в карточке. А потом спросил у капитана:

– Кто направляет?

– Пишите: участковый, – сказал капитан. – А завтра он всё оформит. Мы свободны?

– Да, – сказал врач.

Капитан и водитель ушли.

– А мне что делать? – спросил Арсений.

– Сейчас, – сказал врач и, приоткрыв дверь, кого-то позвал.

В кабинет вошла пожилая женщина из медперсонала, равнодушно взглянула на Арсения и спросила у врача:

– Наш клиент?

– Да, – сказал врач.

 – Дайте ему переодеться и покажите койку.

– Какую койку? – не понял Арсений.

Осколки иллюзии стали сами по себе складываться в нечто новое, но это новое было совсем не похоже на старое. Старое в этом новом было искажено до неузнаваемости и выглядело, как уродливое отражение в кривом зеркале. Уродливому отражению, чтобы стать реальностью, много не надо: достаточно, чтобы на него смотрели, не отрываясь.

Достаточно укрыть от взоров прекрасный оригинал, упрятать его подальше с глаз, чтобы никто не смог сравнить, чтобы никто не смог усомниться. Усомниться в том, что кривое подобие – это и есть единственно возможная правда на земле.

2.10

Пространство и время – относительны. Их не замечаешь на свободе, когда нет никаких границ, никаких запретов. Но они становятся совсем другими, когда непреодолимым препятствием на пути встаёт жёсткий, грубый, унизительный запрет: нельзя! Не просто нельзя, а именно тебе нельзя.

Именно тебе. Потому, что ты – не такой, как все. Ты – изгой, ничтожество, раб.

В коридоре, у стенки, стояла койка, на которой лежал привязанный бинтами за руки и ноги небритый мужик с растрёпанной рыжей шевелюрой. Видимо, он обессилел от бесплодных попыток сбросить с себя путы, и отдыхал, тяжело дыша и безумно вращая глазными яблоками.

– Успокойся, успокойся, Малашкин, – сказала женщина-медработник, проходя мимо привязанного.