Костяной Венец

Вот через пятый план и надо сбивать программу изнутри. – мужчина закурил, – Всё воздействие псиоников, как это ни забавно, держится на внимании мага. – он хлопнул в ладоши потом ещё раз и ещё, – Ритм. Пока ритм стабильный – программа работает исправно, но стоит ему сбиться… – сбивчивое хлопанье, – Псионика выкидывает. А ведь ритм есть у всего: у часов и походки, у дыхания и сердца. Чтобы избавиться от воздействия – просто нужно заставить сердце биться быстрее. А как?

– Страх? – Виктору в ту минуту было это чувство ближе всего.

– Ну и помог тебе страх?

– Не помог.

– А если бы ты увидел, что твоя бабушка прыгает?

Виктор живо себе представил этот ужас и кивнул, потому что точно знал: нет ничего страшнее для него, чем потерять главного человека в своей жизни.

– Да, уверяю, твоё бы сердце сбило ритм, а разум скинуло программу. Но сыграл бы вовсе не страх. Помнишь, что я тебе говорил на днях?

– Про седьмой уровень?

– Да. Обращение к уровню Создателя идёт не через страх, а через любовь.

 – он подошёл к Фелис – она мрачно следила за всем, что происходит на тайной встрече. Пожилой профессор взял её ладонь и учтиво поцеловал, выражая уважение и восхищение, – Человек – больше, чем тело. Повторяю: он – многомерен, в нём есть всё. Просто чаще будьте…. – он не договорил, потому что Фелис вырвала руку и угрожающе зашипела:

– Не смей этого произносить. – вроде едва размыкая губы, но Виктор разобрал каждое слово, – Человек способен на очень многое, мальчики. Быть марионеткой – это выбор третьего плана.

Идти по прописным законам Пути – шестого. Но всё это выбор!

Бабушка редко выходила из себя, но тогда говорила с надломом, страстно и яростно. А ещё будто со стыдом… Такой Виктор её не видел никогда и оттого все события врезались особенно остро: вспоминая, Виктор ощущал все те запахи, вереницу тревожных мыслей и догадок: Фелис подвергалась псионическому воздействию, и это далось ей не без травмы.

За жизнь она повидала многое, пережила восстание и бесчисленное множество интриг Энхерлемма, будучи в самом центре – примой главного балета империи.

И оттого много молчала, а глазах утаивала тяжесть воспоминаний.

Старый профессор хитро подмигнул Виктору и вышел. Юный Дарм протянул руку белобрысому псионику и добродушно улыбнулся, получая виноватый взгляд:

– Ты прости… – он указал в сторону окна, – Я не хотел. Ненавижу это… всей душой. – и болезненно зажмурился, будто принимая волну воспоминаний.