Уроки зависти

Имя – это было единственное, что о ней было известно с самого начала; с ним ее привез в Каменку непутевый тети-Валин родственник. Норе казалось, что при таком необычном имени должно было бы сохраниться что-нибудь еще – какой-нибудь алмазный перстень, или гранатовый крестик, или золотая булавка с рубиновым сердцем, или медальон с локоном и портретом прекрасной женщины, которая окажется ее мамой, – в общем, что-то такое, по чему ее когда-нибудь нашли бы и безошибочно узнали родные. Но ничего такого при ней не имелось, а если бы и был, к примеру, золотой медальон, то тетя Валя сразу бы его пропила, а если бы каким-нибудь чудом не пропила, то кто бы стал искать по белу свету ее родню? У всех своих забот хватает.

– С фантазией твоя мамка! – весело сказал физик. – Здешняя сама, каменская?

– Я при школе живу, – неопределенно ответила Нора. – Во флигеле.

– Ну проходи, что стоишь?

Он сделал шаг в сторону, пропуская ее в класс, и она подалась за ним, потому что рука-то до сих пор была в его руке.

– Топи, раз собралась, – сказал он и принялся подбирать рассыпанные дрова.

Как только он отпустил ее руку, Нора почувствовала такую грусть, что чуть не заплакала.

– А вы… – пробормотала она.

– Сейчас соберу, – не оборачиваясь, ответил он.

– Да я не про то, – набравшись смелости, сказала Нора. – Петь вы больше разве не будете?

Он разогнулся, посмотрел на нее и засмеялся: наверное, очень уж растерянное было у нее лицо.

– А надо? – спросил он.

– Да, – серьезно кивнула она.

– Надо, значит, надо. – Видно было, что ее просьба ему приятна. – Слушай тогда. Не мешай только.

Еще бы она стала ему мешать! Нора села на краешек парты – они еще стояли у стен после вчерашнего праздника, – и с нею сделалось то, что в книжках называют «вся превратилась в слух».

Но и во взгляд она вся превратилась тоже – он у нее стал таким, каким никогда в жизни не был. И вот этим своим новым пронзительным взглядом она смотрела, как Петр Васильевич открывает большой нотный альбом, лежащий на подоконнике, пролистывает его – выражение лица при этом стало у него рассеянным, даже отрешенным, – наклоняет голову…

Он как будто бы и не сам запел, не горлом, не грудью – из такой бездонной глубины зазвучал его голос.

Пел он теперь совсем другое, не из «Пиковой дамы», а просто песню.