Все страсти мегаполиса

И тут же ей стало до того смешно, что она сначала прыснула, а потом расхохоталась громко, во весь голос, так, что эхо запрыгало под арочными сводами.

– Ты наш новенький, что ли? – отсмеявшись, спросила она. – А как тебя зовут?

– Ник.

– Это что за имя? Николай?

– Никандр. Но меня так по-дурацки не называют. Только Ник.

– Слушай, Ник, – спросила Соня, – как «ветреное море» пишется? Через одно «н» или через два?

– Откуда же я знаю? – Ник даже удивился странному предположению, что ему могут быть известны такие глупости.

Весь он был в этом. И весь остался таким же спустя десять с лишним лет. И по-прежнему Соня никак не отвечала на предложение выйти за него замуж, которое он время от времени повторял.

Искры рассыпались в темноте над костром, как жаркие звезды. И настоящие звезды, серебряные, уже проступили на небе.

– Не хочу я в Америку, Ник, – сказала Соня. – Я в Москву уеду.

– С кем? – помолчав, спросил он.

– Одна.

Ей стало так легко, когда она произнесла это вслух! То есть вчера она уже говорила это, но то был разговор с посторонним человеком, и слова, произнесенные в таком разговоре, ничего не закрепляли. А Ник был свой, и то, что было сказано ему, словно становилось частью этих гор, и этих звезд над горами и морем, и этой вьющейся между холмами дороги – частью всей Сониной жизни.

– Не уезжай, Сонь, – сказал он.

Она не ответила.

– Шашлыки готовы, – вздохнул Ник.

– Все равно, – улыбнулась Соня.

Они съели по шашлыку, запили «Алуштой» – это было любимое Сонино вино, и Ник всегда покупал его, встречаясь с нею, – и легли рядом на траву.

– Звезд таких в Москве не будет, – глядя в глубокое, пронизанное огромными звездами небо, проговорила Соня.

– Тебя не будет. И чего тебе в той Москве? – с тоской сказал Ник.

Теперь, когда она сказала ему, что уедет, когда неизбежность расставания скрепилась твердыми словами, он стал таким близким, каким не был никогда за все проведенные рядом годы.

– Тянет, Ник. – Соня улыбнулась, и ей показалось, что он увидел ее улыбку, хотя было уже совсем темно и костер погас, только тлели в нем сумрачные угли.