Былицы

Другим храмом, самым близким к нашему дому и, пожалуй, самым старым была церковь, носящая имя грозного святого Ильи Пророка. От нашего дома она располагалась к северо-востоку.

Если из-за нее надвигалась темная туча, то кричали всем: «Держись! Туча из-за Ильи Пророка идет, сейчас грянет». Все бросались закрывать окна, убирать белье с улицы и загонять детей со двора. Быстро налетала гроза с молниями и громом, обрушивался ливень с сильным ветром. Потом заканчивалось это местное светопреставление, и все облегченно вздыхали – пронесло.

А может быть, этот грозный святой охранял нас и наш дом от бед и нашей излишней самоуверенности. Хотелось бы в это верить.

Начальная школа

В школу я пошел в год окончания войны. Это была школа под четырнадцатым номером, ближайшая к дому. Располагалась она в деревянном особняке. Он не так богат, как соседний – дом Засецких, в котором тоже находилась школа. У нашей интерьер выглядел попроще, чем у соседнего особняка. Даже печи тоже, вроде, и кафельные, но, правда, не такие богатые и красивые, как у Засецких.

С этими печами, помнится, мы не очень почтительно обращались. Меня сразу научили извлекать искры с помощью обычного стального пера. Для этого эффекта следовало тыльной частью пера быстро провести по шву между кафельными плитками. При достаточном нажиме удавалось получить неожиданно яркий сноп искр. А что для парнишки может быть желанней, чем владение каким-нибудь новым приемом, фокусом или умением!

Наша школа, похоже, считалась неплохой.

Нашу первую учительницу звали Зоя Николаевна Прозоровская. Она жила в соседнем доме. Для меня это оборачивалось постоянным гласным надзором, так как обо всех моих проделках родители узнавали, что называется, из первых уст.

Так Зоя Николаевна не раз сетовала, что я очень тихо говорю, отвечая на уроках. Меня пытались увещевать, стыдить и воспитывать, но это плохо помогало.

Годы после войн были довольно голодными. По какой-то причине я был очень худой, в смысле, тощий, но не настолько же мы недоедали. Однажды школьный врач даже поинтересовалась у родителей, не из блокады ли я. Чего мне не хватало, не знаю, но про меня долго говорили – «кожа да кости».