Игра. Памяти Иосифа Львовича Черногорского

Узловатые пальцы привычно сжимали метлу. В какой момент она сменила мачете, он не помнил – не придавал этому значения: часы нужны суетливым. Христос обходился и ни к кому не опаздывал.

Присыпал кровяные потёки песком. Полуденный зной и ветерок довершат начатое.

Старик оглядел пустынный бар и, потревожив дюжину грузных мух на луже пульке[1 - Пульке – пенный и несколько вязкий напиток молочного цвета с неприятным запахом, содержащий от 4 до 8% алкоголя.], прошаркал на открытую веранду.

– Отчего ты не пишешь про диктаторов?

Седой мужчина перестал грызть карандаш и опустил его в бокал с «Маргаритой».

– Они не стоят чернил и бумаги. Правда, Кончита[2 - Кончита (Conchita) – испанское уменьшительное имя, обычно от Консепсьон (Concepciоn – «зачатие», в честь католического догмата о непорочном зачатии Девы Марии).]?

Хозяйка борделя поскребла кончиком толстой сигары в давно не чёсаной гриве.

– Гореть им в аду, сукиным детям! Извращенцы.

Королевский гриф плавно опустился на соседний столик. По всему выходило, что он был сегодня доволен: в его когтистой лапе матово отсвечивала перстнем с крупным фальшивым бриллиантом успевшая почернеть кисть.

– Тебе неинтересно читать обо мне?

– Я неграмотный, – старик допил El desierto[3 - El desierto – напиток, приготавливаемый из текилы, томатного сока, соли и соуса табаско.] и разжёг остывшую, побитую временем трубку.

– Счастливец. Грамотность возводит барьер между человеком и Богом.

– Верно. Мои клиенты чуют женщин через стенку. Им путеводители ни к чему, – донна Роза закашлялась скрипучим прокуренным смехом.

Птица шумно втянула воздух с гор.

– Так пахнет Вечность. И не родились ещё слова, способные передать этот запах. Разве что краски? – обратился седой к грифу.

Стервятник промолчал. Рисунок его иссечённого клюва удивительно напоминал морщины старика.

Объятый пламенем костёл беззвучно прощался с наступившей ночью.

И не родились ещё краски, способные передать палитру чувств на лице распятого.

Картина вторая

Едва стемнело, к заброшенному кладбищу подъехала повозка. В кронах деревьев зашевелились дремавшие вполглаза вороны. Лошадь испуганно всхрапывала и пятилась. Телега раскачивалась и жалобно скрипела. Её деревянные инквизиторские колёса хранили печать четвертований.