C Ближнего Неба

Расти, малыш, цвети

на том же озабоченном пути,

где ручейком рождается река,

где вздохом обретается строка

(по высшему стеченью?), а потом

сам наполняй значеньем этот дом,

где был рожден когда-то, где возрос

до первых хрупких веточек, до слез,

вмещая глубь небес, земную ширь

сквозь гул лесной, рокочущую Свирь,

где силою придется отстоять

под солнцем место, как когда-то мать

рванулась всею статью встречь любви

на вечный зов… И ты, малыш, живи…

2

Понесся круг (под чей-то произвол?),

все выше, выше продирался ствол

поближе к свету – вечная война,

иначе не натянется струна

всей рощи мачтовой, о ком пою,

о той сосне, что встала на краю

всех выше, всех раскидистее, всех

обреченней, вроде, на успех,

солисткой затянувшую Псалтирь,

где радужным оркестром вторит Свирь…

3

Но первым кто в бою, тому уйти

и первым же… Отечество, прости,

прости, неутомимая река,

что в беге подмывала берега,

что в ритме нескончаемых побед

несешься (к храму?…), уж опоры нет

почти корням, и телу тяжелей

не то что ввысь – в границы ближних дней,

где спит неповоротливая Русь,

где в этот сон срываюсь… И сорвусь!

4

(Чей промысел: кто пал, кто на плаву?)

Мы потянулись, зрители, в Москву,

Мандроги скрылись… Что теперь в лесу,

в том Дантовом, где сам я навису?

У Валаама

1

Раздумья застыли у края,

где правду баюкает ложь:

не важно, где потеряешь,

куда важней, где найдешь…

Когда бытие ускользает,

взамен обещая опять

путевку к бездельному раю,

как тысячи лет исполать,

не сдвинуть пространства ни речью,

ни музыкой колоколов:

чужие ль, свои – скоротечны

попытки и скуден улов.

Так билось в инерции постной

безбожно мое ремесло,

и только карельские сосны

смущали – куда нас несло?

Какими долгами – крестами

оплатим за всю красоту

земную? Куда же пристанем

в итоге? Куда прорасту,

где домыслы правды горбатой

сползали, беря на испуг —

и есть ли какое куда-то

в бессмыслице чьих-то потуг?.

2

Когда-то давно разоренным

я островом был восхищен,

приладожской сказкой зеленой

под мирный Вааловый звон.

В язычестве гнусном совковом

сгорал богадельнею храм,

заменой сакрального слова

лишайник сползал по крестам.

Но в памяти ярче разора

и нищих калек от войны

остались резные озера

и змеи корней от сосны

у пристани самой.