Гадание при свечах

 – Но почему в Москву? Разве у тебя там есть кто-нибудь?

– А у меня нигде никого нет, – прищурившись, ответила она. – И в Орел мне так же незачем возвращаться, как в Карелию. Я еду в Москву, потому что я так хочу. Мне так надо.

Женя пожал плечами. Наверное, он совсем не ожидал этого спокойного тона, уверенных Марининых движений.

– Ты, кажется, не совсем ясно себе это представляешь, – произнес он. – Хорошо, ты приезжаешь в Москву, выходишь, предположим, на Курском вокзале – дальше что? Куда ты пойдешь, где ты будешь жить? Об этом ты подумала?

– Завтрашний день сам о себе подумает, – сказала Марина, глядя ему в глаза.

– Терпеть не могу, когда Библию цитируют, чтобы оправдать свои бытовые глупости! – сердито воскликнул он. – Нет, я не могу этого допустить! В конце концов, ты прожила со мной какое-то время, и мне небезразлично…

– … как я устрою свою жизнь, – закончила Марина. – Я правду сказала, Женя: завтрашний день подумает обо мне. Но только если сегодня я сделаю то, что надо сделать.

С этими словами она открыла шкаф, достала чемодан. Женя молчал, смотрел на нее. Кажется, он понял, что удерживать ее бесполезно. Или ей только казалось, будто он вообще хочет ее удержать?

Пока он оставался в комнате, Марина украдкой смотрела на него. Он ходил из угла в угол, скрестив руки на груди, его светлые брови были сердито сдвинуты. На нем была та самая клетчатая рубашка, в которой Марина увидела его впервые и которую надела сама, когда насквозь промокла по дороге к нему. И все его тело дышало под рубашкой, и билась душа в нежной впадинке между ключиц…

Пока Марина собирала вещи, Женя то выходил на веранду, в сад, то возвращался.

– Я Клавдию Даниловну попрошу, чтобы она все это в кладовку пока спрятала, – сказала Марина. – Я не смогу сейчас все забрать, извини, Женя.

Он молчал, и она впервые не чувствовала, о чем он думает.

Она собралась за полчаса – да и какие у нее были вещи? Потом остановилась у двери – уже в пальто, уже завязав большой зеленый платок в красных павловских розах. Все в ней звенело от единственного желания: чтобы Женя даже не остановил ее, но хотя бы поцеловал на прощание…

Он молчал, и она сказала:

– Все, Женя, прощай, мой любимый.

– Мы… больше никогда не увидимся? – вдруг спросил он, и голос его дрогнул.