Гадание при свечах

Какое-то другое чувство – властное, не дающее покоя – владело ею, когда она заставила себя по-особому вглядеться в незнакомую комнату. Это чувство было сродни любопытству, но гораздо сильнее его. Марина понимала, что, повторись оно, она снова не смогла бы ему противиться…

– Я больше не буду этого делать! – в отчаянии произнесла она вслух, и в голосе ее прозвучали слезы. – Просто так, ни для чего… Как я могла?

И тут она поняла, что было самым ужасным в сегодняшнем дне: лежа на своей кровати в одиночестве, измотанная и опустошенная, она не могла думать о Жене! То есть она думала о нем, но это были просто мысли, так она могла бы думать о ком угодно, хоть о своем завотделением.

Марина вскрикнула и вскочила. Что же теперь делать, что?! Она металась по комнате, натыкаясь на какие-то углы и предметы – мешающие, ненужные! – она сжимала пальцами виски и замирала в бессильном недоумении.

Наконец, не в силах больше оставаться в пугающем, сковывающем пространстве комнаты, она выбежала на крыльцо.

Все переменилось на улице за то время, что Марина пролежала в странном забытьи. Последний августовский день был теплым и ясным – и тем необыкновеннее была ночь, в которую Марина нырнула, как в омут.

Сначала усталая, а потом занятая своими переживаниями, она не слышала дальнего грома и первого осторожного шума дождя. И только теперь, схватившись за балясину крыльца, Марина увидела, что на улице бушует гроза. И какая!

Небольшой хозяйский сад гудел, и его гул сливался с шумом ветра над рекой, с долгими громовыми раскатами. Сполохи молний разрывали небо так часто, что оно даже не казалось темным: светилось грозным красноватым заревом.

– Рябиновая ночь! – вдруг поняла Марина. – Рябиновая, воробьиная – ночь на сентябрь!

Ей стало так страшно, что она прижалась к двери, не решаясь даже подойти к краю крыльца. Она вспомнила, как бабушка говорила: в такую ночь небо накажет чаровника… И хотя она не считала, что сделала что-то плохое, страх не проходил. Она чувствовала, что не может стоять здесь, на крыльце, и не может вернуться в дом: всюду был ужас одиночества.