Этажи. №1 (5) март 2017

Сон не шёл,

такой, чтоб уживался со стихами,

они, сводя с ума, не затихали

и были самым важным, но о чём —

не мог понять и рук не мог поднять,

казался спящим, тонущим, летящим,

стихи несли меня всё дальше, дальше

и были мной, где не было меня,

они теснились, заполняя грудь,

как тесто, поднимались, тяжелели,

и было им плевать, что в этом теле

есть жизнь своя и я вот-вот умру,

не в силах дольше руки простирать,

что задохнусь от скорости, от ветра,

от красоты увиденного сверху

и ужаса всё это потерять,

всё это, где послушным чередом

менялся мир, ведомый вещим словом,

где я бродягой был седоголовым,

нашедшим свой давно забытый дом —

он ждал, моё беспамятство простив,

он вытер с губ моих чужие мифы,

меняя безнаказанные рифмы

на незнакомый неподдельный стих.

Словесный промельк. Ветер. Скорость. Гул.

Свет в комнату, похожую на келью…

Я записать всё это не сумею, —

едва успел подумать… и уснул.

«Это грустный волчок, сирота, кособокий танцор…»

Это грустный волчок, сирота, кособокий танцор,

оторваться нельзя – так и ждёшь, затаившись,

когда, наконец, подскользнётся,

это ты, это я, это нота скулит напоследок,

упав с нотоносца,

это наше с тобой заболоченное озерцо.

Пахнет сыростью, мёртвым кузнечиком, словом чужим,

ожиданьем ухода, слезами, икрой, не доеденной с Пасхи,

общей памятью, верой угрюмой, тобою и мной,

только Царством небесным не пахнет,

повтори мне опять, в сотый раз,

что не может ни вкуса, ни запаха быть у души —

это всё от ума —

растолкуй мне высокий закон,

безымянный порядок всего без конца и начала,

не смотри на мостки – там неловкий танцор

сиротливо затих у причала

в ожидании чуда, волчок,

привалившись к озёрному камню виском.

«Это смена сезона, планета летит зимовать…»

Это смена сезона, планета летит зимовать,

что поделаешь, мальчик, ты видишь – ускоренным строем

одеваются в лёд вереницы поэтов, героев,

и позёмкой кружатся такие благие слова —

ты не слышал их, мальчик, тебе не знаком перезвон

гулких ямбов и похоти, света и душного блуда,

ты пришёл послесловием нашего долгого бунта

и уходишь вступлением в нам недоступный эон.

Я не плачу, я счастлив, я понял, как ты мне помог

и своим пробужденьем из тех, леденеющих, вышиб,

я смотрю как твой взгляд поднимается выше и выше,

и у нас у обоих уходит земля из-под ног.