Настоящее

Разве, продолжая вести эту линию, уводя ее виртуозными волнами, зазубринами, зигзагами от той точки, где она была в прежний миг, я не увожу ее в каждый миг, следующий за ним, от самого же себя?

Приеду в Бангкок, пойду утром в кассу авиакомпании, заплачу сто евро и обменяю билет. Вернусь домой раньше.

Но тогда контур не будет замкнут. Остров не состоится. Море смешается с твердью. Языки утратят грамматику. Когда мои карты выйдут официальным изданием, проекция недосомкнутого контура будет обозначаться курсивом.

Того ли я хочу? И ведь эту карту после издания уже никуда будет не деть — и ничего нельзя будет на ней стереть или подправить.

Что-то не то, воля ваша, есть в людях, отменяющих путешествие, сдающих или меняющих обратные билеты, выходящих на пенсию.

Вместе со второй бутылкой я попросил у официанта лист бумаги и карандаш.

А потом я выпил третью.

А потом четвертую.

Я пил и пил.

А утром я приехал в Бангкок и улетел в Индонезию.

О свободе

Легко сказать о причинах неловкости, когда в вашем обществе воспевают свободу внешнюю; самый факт слагания ей гимнов, попытка преобразовать ценность в драгоценность изобличает личную инвалидность автора слов, а инвалида рассматривать неловко, да и слушать тоже.

Но то же чувство скованности я испытываю, когда превозносят свободу внутреннюю.

Есть прекрасный критерий различения подлинных и мнимых драгоценностей. Спросите себя — могли бы вы об этом спеть.

Не слагают гимны здоровью.

Когда говорят о свободе внутренней, имеют в виду принятие человеком себя таким, какой или какая он или она есть. Для того чтобы сподобиться такому принятию, нужно просто принимать данность. Онтологическую, в данном случае, и нравственную, то есть моральный императив, в другом. Свою будущую смерть — в третьем. Но то и другое и третье — данность, не большая и не меньшая, чем алость крови, крепость зубов, упругость кожи.

Для того чтобы принять данность, нужно не мыслить себя существом низшего порядка. Для того чтобы так себя не мыслить, нужно просто не исходить из ложного предположения о наличии у человека ценностного достоинства.

С этого и начинается то, что зовут «несвободой». Ваяется дихотомия, где есть рабы, а есть (так получается) свободные. Однако никто не сделает человека рабом, кроме него самого.