Потанцуй со мной

 – Так хочу тебя, фиалка, не могу больше терпеть, – стонет Свирский, притягивая меня свободной рукой за шею.

Твою ж мать.

Только не это.

– Почему так долго? – отстраняюсь от парня и хочу заглянуть ему в глаза, которые скрывает полумрак салона.

– Очередь, Юлька.

– Покажи лекарство, – повелительно требую.

– Зачем? Я уже выпил его, – непонимающе спрашивает Свирский.

– Всю упаковку? – возмущаюсь и перехожу на крик. – Я, по-твоему, на дуру похожа? Где ты был, Матвей? – ударяю по панели, потому что не знаю, как еще выразить досаду и разочарование.

Паническая догадка расползается отравляющей синильной кислотой по кровяному руслу, учащая дыхание и сердцебиение.

– Сука, – не сдерживается Матвей, глаза которого наливаются черной ядовитой ртутью. – В аптеке я был.

– Не ври мне, – отключаю тумблер безопасности и выпаливаю, не заботясь, что будет потом. – Ты принял дозу?

Хлесткий удар по щеке обжигает скулу. Рефлекторно прижимаю холодную ладонь к месту удара, остужая горящую кожу.

Мои глаза расширяются, и я не могу поверить, что это случилось.

Кажется, Свирский тоже не верит, потому что лицо его исказилось ужасом и непониманием.

Никогда… никто… меня… ни разу… не бил…

Прикладываю вторую руку и чувствую, как горячие слезы тоненькими извилистыми ручейками стекают по лицу.

– Ты сама виновата, – отворачивается и нервно хлопает себя по карманам, выискивая либо сигареты, либо свой вейп.

– Ненавижу тебя, – плюю в лицо и дергаю ручку двери.

– Пошла на хер, овца тупая, – заводит движок.

Срываю с запястья браслет и бросаю мерзавцу в лицо.

Пусть подавится своими подарками.

Хлопаю дверью и еле успеваю отпрыгнуть от машины, когда Гелек Свирского чуть ли не отдавливает мне ноги.

Я еще в шоке.

В глубоком трансе, когда боль не так ощущается.

Но под колючими порывами ветра и мелкой дождливой сыпью быстро прихожу в себя, полностью осознавая случившееся.

Я не плачу, но мне себя жалко.

Медленно плетусь к главной дороге, застегивая пиджак, поднимая его ворот и обхватывая себя руками.

Мимо проносятся машины, ослепляя вспышками фар.

Мокрый асфальт отражает уличное вечернее освещение, когда иду вдоль широкого проспекта, глядя себе под ноги.

Щека горит, но это пустяки по сравнению с моим изнывающим от боли сердцем. Мне хочется вырвать его со всеми аортами и сосудами, и бросить в след Свирскому, так беспощадно с ним поступившему.