Вкус неиспорченной души

Я стану поумней, попроще,

Найду местечко для терпенья, силы воли…

Любимые уйдут когда-то в рай, я их утрачу.

Все, что угодно выдержу. Все, кроме этой боли.

«С воскресенья на понедельник, около двух…»

С воскресенья на понедельник, около двух,

Видений полна стала комната и страха.

Причудливые формы безысходности – то чей-то дух,

Когда-то вышедший из тела, павшего на плахе.

Он предвещает мне дичайший образ:

Земля на несколько частей расчерчена,

Вокруг твари зловещие шепчут азбукой Морзе,

Кровавое, нервозное, растерзанное тело, изувеченное,

Распласталось ниц.

И кружат стаи черных птиц,

Взмывают в небеса,

Не ведая границ.

Я.

Это был я.

Мое лежало тело.

Ублюдком рос, ублюдком вырос.

Жизнь вызовет, судя по образу, и скоро, на тотами.

Я чувствую давно, что не иду, а ковыляю,

И обо мне уродливо тут что-то пели.

Собаке смерть собачья, а значит до смерти забьют ногами.

Никто рыдать не станет, я надеюсь.

Я ведь хотел уйти, не раз хотел.

Предупреди меня, вещатель, я в тот день побреюсь.

Негоже хоронить, хоть и презренных, но небритых тел.

Я понял: чему быть, того не миновать.

Буду готов с этого дня, готов уйти.

Было бы лучше смерть найти, уснув, упав безвольно на кровать,

Но так судьба распорядилась: как скотину затоптать, убить.

«Мы говорили об одном и том же…»

Мы говорили об одном и том же,

Да только я практичен, ты же – теоретик.

Бывало, ненависть к тебе росла как дрожжи,

Ведь любят больше что снаружи, не внутри конфеты.

И среди тех и этих: кто еще жив, и чья уж песня спета,

Кто жизнь распробовал на вкус годами,

Единогласно скажут, не тая секрета:

Вся жизнь – дерьмо, а люди – твари.

Ты знаешь, я смеюсь теперь, когда мне плохо,

Смеюсь в лицо, противно так, громко и нагло.

Я остаюсь спокоен, если массой правит суматоха,

Ведь я и есть вулкан, что извергает магму.

Теперь ты ненавидь меня – мне все равно,

Хотя когда-то мне был каждый важен…

Наивность, чувства, вера – все ушло,

Оставив горы сгоряча подписанных бумажек.

Мне нечего делить с рабами денег,

Мне нечего делить со всякой швалью.

Мне очень жаль, что правда остается тенью —

Я ухожу опять, укрывшись шалью.

«Ты ничего не знаешь о боли…»

Ты ничего не знаешь о боли,

И совсем не знаешь безумства,

Если ты не орал прилюдно

И не рвал на себе одежды,

Если краской не портил обои,

Если не матерился, но устно.