Веревочка. Лагерные хроники

Они сами вжимались в высокие воротники меховых тулупов и постоянно приплясывали.

Собаководов с собаками не было. Какой сегодня побег?

Всем хотелось скорее добраться до тепла.

Колонна минут за двадцать добежала до переезда и остановилась часа на полтора – тепловоз сортировал на стрелках вагоны, периодически выезжая на переезд.

Наиболее молодые и бесшабашные зэки не зло и грязно переругивались со стрелочницей, немолодой, но приятной на лицо, женщиной, а она отвечала им ещё более заковыристыми прибаутками из цветистого лагерного фольклора.

Однако, Семён Маркович замёрз совсем и уже не делал попыток согреться.

Его валенки от частой смены температуры за день повлажнели и, если на ходу ещё неплохо держали тепло, то при стоянии всё больше и больше остывали. Тело от этого тоже не могло удержать тепло, и он боялся сделать лишнее движение, чтобы не растерять последнее.

Он во всём винил и, насколько умел, ненавидел того гада, который украл у него верёвочку, и только эта ненависть ещё давала ему силы как-то держаться.

Где-то там, в глубине души он, конечно, понимал, что верёвочка в этих обстоятельствах никак помочь не смогла бы. Но принять и поднять эту мысль к вершине своего сознания, и признаться себе, что злость его не имеет под собой основы, он никак не мог, потому что без этой злости и ненависти к воображаемому вору, его покинули бы последние силы.

Ввалившись в барак уже совсем не осознавая себя, Семён Маркович упал на табуретку у жаркой печки и тупо уставился в пол.

Ему было печально и горько оттого, что он такой никчемный и неприспособленный к жизни человек, оттого, что на своём веку он никогда, ни с кем не дрался, и ещё оттого, что посадили из всей базы только его одного, далёкого от серьёзных дел человека.

А больше всего ему было досадно и обидно, что кроме жены он никогда не знал и не любил ни одной женщины на белом свете.

Жизнь была прожита неинтересно и невкусно – так по всему получалось.

И, если бы ему именно сейчас сказали, что он вот так, прямо в эту минуту, здесь умрёт, без всякой боли и мучений, он бы, не задумываясь, согласился.

Ему было так жалко себя и свою осиротевшую семью, что он даже потерял время и место.

От внезапной боли в колене он очнулся. Напротив сидел улыбающийся Ач.

– Не бзди Сёма, будешь дома! – сказал весело Ач и ударил ещё раз.

– Твоя? В умывальнике на полу нашёл.

На ладони у Ача лежала его, Семёна Марковича, верёвочка.