Веревочка. Лагерные хроники

И что после 12 ночи, часом расчёта, им займутся.

Питерский упал на колени и завыл, обещая сделать, что угодно, лишь бы его не опускали.

Тогда – то и было ему поставлено условие, вместе с Колей завалить ночью Ильяса.

А за это обещали ему долг простить, а Колю петухом не объявлять.

Для Питерского это было большим счастьем. Кто хоть немного знает, о чём речь, тот поймёт.

Утром, дружки пришли будить Ильяса, который был с головой накрыт одеялом, и, откинув одеяло, они увидели своего мёртвого пахана с торчащей шляпкой двадцатисантиметрового гвоздя из левого глаза.

В панике они побежали к азербайджанцам, которые раньше были на зоне и сами страдали от беспредела своих земляков, чтобы просить у них защиты и убежища.

Но земляки сами начали их избивать вместе со всеми обиженными и недовольными.

Кто успел, убежал на вахту, кто-то выпрыгнул в запретку под вышку. Остальных били до собственной усталости.

Как ни странно, оперчасть не очень свирепствовала.

Только Коле добавили три года, потому что он на суде заявил, что его хотели изнасиловать.

Нормальный парень такого бы не сказал, но Коле – скрытому петуху простительно.

Вот при такой безвыходной ситуации мне и пришлось принимать это решение, потому что не существовало на всей Земле силы и власти, которая могла бы спасти потенциальные жертвы от приговорённых мной злодеев. У государства же(на воле) достаточно силы и средств, чтобы изолировать виновных, а возможно и невиновных, дабы уберечь окружающих.

Само же убийство ничего хорошего не делает ни с судьями, ни с исполнителями, ни с болельщиками.

Даром это не проходит ни для кого.

Поэтому я и считаю, что применение смертной казни не имеет смысла, если существует другая возможность спасти окружающих.

Алла Борисовна

Память человека имеет свойство убирать в свои дальние кладовые такие вещи и события, которые могут вызывать ненужную тревогу и огорчения. Наверное, это защитная реакция организма.

За долгие годы пребывания в лагере я тоже забыл массу не очень нужных мне вещей и спокойно обходился без них – и в жизни и голове. Но три вещи занозой сидели в моём сознании и, если и не мешали жизни, то устойчиво напоминали о её ущербности.

Я больше семи лет не видел детей, не смотрел телевизора и не ел настоящей жареной картошки по-украински, на сале с луком и шкварками.

Мальчика я встретил в нашей парикмахерской и даже погладил его по голове.