Город в кратере

Это понимаешь сразу, как только знакомишься с творчеством Георгия Бирюкова…»

Листок, заполненный Бирюковым от руки, был составлен в той же манере:

«В настоящее время работаю над серией картин. Имею большие творческие планы. Подумываю о персональной выставке».

Саша осторожно скосила глаза: человек, заранее согласный с тем, что о нём напишут, рассматривал стену. Если его спросить, он ответит, а если не спросить, промолчит: оба варианты были ему знакомы, и ни один никуда не вёл. Если только… если только не задать правильный вопрос.

Или разделить молчание, как делят трапезу: присоединиться, промолчать правильно, уместно.

– Почему вы так пристально рассматриваете стену? – спросила Саша.

– Решили усложнить задачу? – улыбнулся мужчина. – Вы хотите, чтобы я ответил?

Саша кивнула.

– Я люблю на неё смотреть, потому что она прекрасна. И всегда другая. Эта фактура, эта игра теней и оттенков в разное время дня и года… при солнечном, лунном и звёздном свете, в жару и во время дождя… Летом она тёплая и шероховатая – мне нравится проводить по кирпичам рукой, закрыв глаза.

Вы знаете, иногда с закрытыми глазами можно получить больше информации для картины, чем если всматриваться… Стена особенно хороша и тревожна зимой, когда снег забивается в щели. Вы любите Брейгеля? Он знал о зимних кирпичных стенах больше, чем кто-либо. Его картины, даже те, где просторы и люди, это настоящая ода стенам. Он гениально чувствовал кирпич.

– Можно я с вами посижу, посмотрю немного? – спросила девушка.

Художник поднял брови.

– Дело ваше, – сказал он. – Попробуйте.

Редкие люди, устало белея в окнах, видели, как двое сидят неподвижно у разрушенной кирпичной стены, а тени деревьев переползают через них и стену, постепенно превращаясь в вечер.

17.

Князев медленно спускался по лестнице.

– Когда земля уже качнулась, уже разверзлась подо мной… – бормотал он.

Его лицо выражало страдание, и в этом было много эпоса и пафоса.

– …и я почуял холод бездны, тот безнадежно ледяной…

Кишащая масса пиджаков приближалась, готовясь поглотить дерзкого.

– …я, как заклятье и молитву, твердил сто раз в теченье дня…

Редьярд сделал последний шаг. И тут же утонул.

– Спаси меня, моя работа, спаси меня, спаси меня…

Его куда-то поволокло, пахло бумагой и кофе, мелькали туманные, не запоминающиеся лица. На дверях не было табличек и даже ручек, они пролетали, не оставаясь в памяти.