До и после моей смерти

Магазины, реклама, афиши…

Все как всегда – обычная, будничная жизнь большого города. «Отряд не заметил потери бойца». И даже если найти сейчас в этой толпе мужчину или женщину с самым добрым во всем городе лицом, схватить за рукав, остановить и сказать: «Послушайте, у меня несчастье, у меня – рак, я умру через полгода!» – в лучшем случае скажут что-нибудь стандартно-сочувственное, что может, все ещё обойдется, освободят руку с извиняющейся улыбкой – и убегут лепить своего маленького снеговика. А вечером будут говорить – кто-то по телевизору, а кто-то друг с другом на кухне – о непреходящей ценности каждой человеческой жизни.

Вот он, я! Я умираю, моя жизнь заканчивается – и какова, по-вашему, ее ценность? Во сколько вы оцениваете не абстрактную «каждую», а конкретную, мою жизнь? Где колокольный набат, сбор пожертвований, приглашения от мировых медицинских светил, кампании в СМИ?..

Да хотя бы, вместо вежливого освобождения руки и извиняющейся улыбки того, с самым добрым во всем городе лицом, его же, сочувственное: «Давай зайдем куда-нибудь, выпьем!»

Не-ет, не дождешься!

Впрочем, люди как люди.

Гоша вспомнил, как однажды зашел к Вощинскому в клинику – просто так, как забегают на работу к другу.

Когда попадаешь в онкологическую клинику, начинаешь любить человечество.

Чувствуешь себя виноватым перед бредущими по коридорам людьми – за свое здоровье, за свою непричастность к их беде. И в то же время – что-то вроде классового превосходства: слава богу, меня-то это всё не касается, у меня-то всё хорошо.

У одного из кабинетов сидела молодая пара. У женщины «глаза на мокром месте», застывший взгляд и такая же поза… Мужчина, в строгом сером костюме, но с полуразвязанным галстуком, болтающимся на шее как петля, обнимал её за плечи, гладил руку. Изредка что-то говорил…

Мимо проходили люди.

Шаркающие, многие на костылях, похожие друг на друга – общее несчастье объединяет людей больше, чем общая радость – они, словно призраки, медленно брели по коридорам клиники.

Туда-обратно.

Больничный коридор стал их единицей измерения пройденного пути. Больничное расписание дня – их мерой времени. Но главное, что делало их похожими друг на друга – взгляд. Иногда совершенно погасший, иногда сосредоточенный, но всегда – потусторонний, обращенный внутрь себя.