Мы и они. Из жизни микробов

из школы герменевтиков-традиционалистов, с которым удалось завести беседу и с которым Арон был немного знаком, время от времени обращаясь к тому по имени, называя его Куном, сам продолжал находиться в полусонливом состоянии, что подтверждалось ходом беседы, которая мало походила на диалог, так как Кун временами не слышал задаваемых вопросов, что следовало из факта, что он неоправданно невпопад сбивался на длинные монологи, не относящиеся к сути обсуждаемых вопросов, прерываемые такими же длинными паузами, и невозможно было понять, являются ли эти монологи осознанными ответами на задаваемые вопросы или же сквозь уста Куна прорывались переживания и мысли его внутренней реальности, которые, насколько я мог судить, также в нем жили в тот момент, попеременно переключаясь с нашего мира на свой внутренний мир и обратно, а самое сложное состояло в том, чтобы понять, какие слова Куна нужно было воспринимать всерьез, а какие можно было смело опускать, как не относящиеся к теме диалога, и мне было заметно разочарование Тома, который несколько раз пытался свести разговор к теме «непосредственного общения с Божественным разумом», акцентируя «проблему языка в этом диалоге», апеллируя к «конечности и ограниченности набора понятий» и к тому факту, что «язык содержит в себе форматы и предрассудки мышления», тогда как «Божественный разум, очевидно, лишен подобных ограничений», но Кун лишь покачивался в ответ, неторопливо бормоча о «неподвижности Истины», что мне представлялось игнорированием поставленных вопросов или по крайней мере ответом недостаточно мудрым, но со временем, сосредоточившись, я постарался понять суть проповедуемых Куном идей, безотносительно самого факта диалога, и мне показалось, что мысли, которые удалось уловить, передавали глубокие убеждения загадочных для меня герменевтиков-традиционалистов, и все более я приходил к пониманию, что их мировоззрение по своей сути и природе не может быть диалогом, а, скорее, являлось монологом, открывая иные перспективы и возможности, и, поняв это, я захотел погрузиться в мысли, рождающие этот монолог, постигнуть идеи, возникающие в безмолвной тиши, и без суетности сознания, сосредоточившись на сказанном Куном, терпеливо опуская длинные паузы, не придираясь к внешним неувязкам мыслей и, на первый взгляд, непоследовательности логики монолога, а ощущая прорывающийся поток сознания как миросозерцание, как иное видение Истины, и со временем слова Куна показались мне понятными, ясными, очевидными, не нуждаясь в пояснениях и