Мы и они. Из жизни микробов

пах, подходах и решениях, предложенных ее отдельными представителями, к числу которых, среди самых достойных и заслуженных, я, безусловно, отношу Тома, а если мне предстоит когда-либо подробнее рассказать о своем скромном вкладе, то могу уверить, что рассказ этот будет скучным, изобилуя заурядными событиями, не способными удержать интереса к моей персоне, особенно на фоне моих старших братьев, от которых я всегда отличался мечтательностью, склонностью к праздному созерцанию, безынициативным характером, и, как следствие, я никогда не мог похвастаться практическими достижениями, полезными нашему сообществу в контексте Великого паломничества, идеи которого меня завораживали и, в отличие от Кена и Тома, ставшими видными авторитетными личностями, природа наделила меня талантом скромного наблюдателя, внутренне восхищающегося происходящими событиями и действиями отдельных участников, что давало повод Кену с любовью и нежностью справедливо говорить обо мне как о микробе нового поколения, «совершенно лишенном чувства практического участия», что буквально и однозначно характеризует меня и с чем я полностью согласен, так как действительно лишен чувства реальности и во многом считаю себя мало приспособленным для практической деятельности, направленной на конечный результат, увлекаясь размышлениями и наблюдениями, больше заботясь об обогащении моего внутреннего мира разнообразными впечатлениями и эмоциями, где характер потока мыслей определяется высокой степенью откровенности и открытости моего отношения к окружающим и к самому себе, объективно обосновывая свою неприспособленность к практической деятельности чрезмерной склонностью к рефлексии, владеющей мной при рассмотрении тех или иных проблем, отчего мое сознание лавирует в потоке многообразия возможных следствий, большая часть которых представляется мне несопоставимыми по своей ценности и характеру или порой противоречащими друг другу и в итоге служит отправной точкой моей нерешительности, выражающейся в потребности умозрительного созерцания очевидных решений, и в силу этой особенности меня никогда не увлекала жажда поступков и еще менее подвигов, отдавая предпочтение наблюдениям, находя в этом пищу для размышлений над событиями и действиями, управляемыми другими, ограничиваясь брошенным в той или иной ситуации словом, будь то в состоянии отчаяния и раздражения или же, что чаще всего случалось, в состоянии восторга и неподдельного энтузиазма, в котором мы неизменно находились в те дни, и, невзирая на эту особенност