Сон Царевича

Совсем истощилась фантазия? Почему она вообще позволяет ему коверкать собственное имя и называть ее как угодно, только не по-нормальному? Сама виновата – сначала промолчала, сочтя милой шуткой, а потом уже стало поздно. Постепенно втянулась в эту игру, стало интересно: что он придумает в следующий раз и как объяснит. Но сейчас она догадалась без дополнительных подсказок.

– Вижу, с Чернышевским вы закончили и к Льву Толстому перешли. Анну Каренину я вам тоже напоминаю?

– Немного, – нехотя признал он.

 – А вы знали, кстати, что во время действия романа Анне было двадцать шесть лет?

– Знала, – отозвалась она. – На мое образование государство не зря деньги потратило. А вот на ваше…

– За меня же родители платят, – напомнил Елисей.

– И за школу?

– Ну да.

– Вы в частной учитесь?

Она слегка удивилась. Зачем тогда ему понадобился репетитор?

– Чтобы имидж не портить, – усмехнулся он, когда она задала свой вопрос вслух. – В моей семье очень об этом заботятся.

– Что же мы тогда болтаем, – спохватилась она.

 – Давайте заниматься!

– А можно перерыв?

Это было что-то новенькое. Раньше он ни разу не заикался ни о каких перерывах.

– Мы же только начали, – возмутилась она. – Даже настоящее время еще не разобрали…

Елисей взглянул на нее жалобными глазами:

– Я такой голодный, просто ужас. В школе пообедать не успел, нас там задержали на классном часе. А дома еще не был, сразу к вам побежал… Может, нальете чаю?

* * *

Он не был ни нормальным, ни в полной мере человеком, но это не значило, что ему чужды простые проявления физиологии.

И если с естественными потребностями организма он давно научился управляться без стеснения, даже не чувствуя привычного унижения, то с другими желаниями все было сложнее. Те, кого он любил и кто любил его, остались даже не в прошлом, а где-то там, за границей обычной жизни, по ту сторону воспоминаний, которые не стерлись полностью, но и не беспокоили, словно принадлежали другому человеку.

Тело выдавало его, порой реагируя на раздражители самым неожиданным образом. Это не удивляло тех, кто работал с ним, просто становилось еще одним объектом для исследования. И с этим он не мог смириться, как ни старался. Внешне оставался бесстрастным – насколько ему позволяли, конечно, – но в душе, в тех ее ошметках, где еще теплились обычные человеческие эмоции, пробуждалось нечто темное, необузданное, неведомое до конца ему самому.