Учительница русского

Эти русские женщины, с виду кроткие, при определенных обстоятельствах могли встать на дыбы. Его соотечественницы всегда прямо выражают свои намерения, прямо качают свои права, а от этих неизвестно ещё, чего ждать, в какую минуту и с какой силой. Честно сказать, пощёчина ему понравилась: получилась она как-то… уж очень романтически. Щека Варвары пахла сладким снегом, первым, на который ещё не ступала нога прохожего. И, если бы ни тот факт, что была она уже несколько лет замужем и имела сына, можно было бы, вдыхая аромат её кожи, подумать, что перед ним – невинная девушка.

– К чему вы это говорите? – ещё сильнее насторожилась Варвара.

– Простите, Варя! Я не хотел напугать вас. Вильгельм, иди в свою комнату, мой мальчик, – обратился Ульрих к сыну, и тот, тяжело вздохнув, повиновался.

– Дисциплина! – просиял Герхарт и назидательно поднял кверху палец. – Вы знаете, любой мужчина в первую очередь – солдат, а для любого солдата самое важное – дисциплина и преданность. Он всегда должен помнить, за какую идею он должен идти вперёд и, если нужно, умереть.

– А мне всегда казалось, что самое главное для мужчины, ровно как и женщины, – это любовь.

Герхарт удивлённо воззрился на Варю.

– Да, потому что только любовь может породить настоящую преданность. А преданность, взращённая на муштровке, – это, простите меня, самая обычная дрессировка.

– Откуда в вас, товарищ Максимова, знание стольких буржуазных слов? Говорю с вами и словно переношусь в прошлое, куда-нибудь на бал в Смольный.

– Обыкновенные слова! – попробовала возразить Варвара.

– А хотите, я вас сегодня отпрошу? С сохранением жалования, – и, прежде чем Варвара успела хоть что-то возразить, набрал номер телефона и попросил соединить его с Кремером.

Варвара наблюдала за его действиями широко раскрытыми глазами и не верила, что все это происходит наяву. Никто ещё не позволял себе так распоряжаться ею.

– Дело в шляпе! – доложил Герхарт, повесив трубку.

– Но почему же?

– Ну хотя бы потому, что я вас об этом прошу, – неожиданно ещё больше смягчился Ульрих. – Ну, представьте, что делаете мне одолжение! Согласитесь, пожалуйста… я отниму у вас минут пятнадцать-двадцать, не больше. Давайте выпьем чаю? Я сто лет не пил чай, всё время в каких-то бегах. Хотя, знаете ли, я выпил бы сейчас что-нибудь покрепче. У меня есть весьма недурной шнапс.