Смертельная поэзия

Или же это будет слишком неделикатно – предложить свое участие без призыва к нему? Феликс Янович чувствовал себя измученным и растерянным: в столь неоднозначной ситуации он еще не бывал. Круг его друзей ограничивался следователем Кутилиным, который не отличался ни душевной тонкостью, ни умением скрывать свои чувства от друзей. Словно распечатанное письмо его лицо демонстрировало в полной мере весь гнев или восторг, которые наполняли судебного следовали в этот момент. Эмоции же среднего калибра за ним вообще редко отмечались.

Иное дело – женщины, а тем более, такая романтическая и тонкая натура как Аглая Афанасьевна. Феликс Янович мало общался с дамами, но много их наблюдал, и знал, что даже без пудры и румян любая более-менее взрослая барышня способна скрыть истинную бледность и настоящий румянец. А как иначе выживать в том мире, где женщине дано столь мало выбора?

За этими размышлениями начальник почты и встретил рассвет. Бледное словно выцветший платок небо подернулось золотистым свечением.

Из сумрака подворотни вышел, зевая, дворник Тимофей. Он размашисто перекрестил рот, и поправил фартук. Затем лениво покрутил метлу, опустил ее на мостовую, и через мгновение с улице донеслось привычное шарканье сухих прутьев по земле. Прошел фонарщик, гася оставшиеся бледно-оранжевые, словно тоже сонные огни фонарей.

Утро пришло, а решение так и нет. Феликс Янович с досадой покачал головой, и пошел собираться на службу. Оставалось довериться потоку жизни, который, как верил Колбовский, подчас опережает любые усилия человеческого разума.

*

Доверие жизни отнюдь не всегда оправдывало себя. Однако в этот раз решение, действительно, пришло сама. В один из поздних апрельских дней, занося последний номер «Нивы» и несколько писем в дом Крыжановских, Феликс Янович услышал доносящийся с верхнего этажа абсолютно узнаваемый баритон Муравьева, которому фальцетом вторил Струев. Тогда начальник почты решил сегодня же навестить Аглаю Афанасьевну, не взирая на возможные последствия.

В конце концов, разве не является долгом друга попытка опередить беду, пусть и предполагаемую? Однажды он уже не успел…

По дороге домой после службы Колбовский еще некоторое время колебался, стоя на развилке Воскресенской улицы и Гороховского переулка. Однако же весенний ветер бойко выдал ему влажную пощечину, пробуждая от сомнений. Решившись, Феликс Янович направился вниз по Гороховскому, в сторону окраины.