Тяжесть тени

 – отнее пахло коньяком, дефицитными духами, пудрой и еще чем то, чем начинают пахнуть, когда то хорошенькие толстушки, после сорока лет – не то пирогами, не то стиральным порошком. –       Надо ж такие люди! Вот и Маша говорит – зови! Ой, Маша это наша прелесть! Такая женщина замечательная ! Говорит – зови, а то у нас и мужчин за столом нет. Один Петр Николаич старичок…А так хоть мужчиной попахнет!

– Деваться некуда – надо идти – сказал Лиховидов.

– Ох рискуете вы, Степан Касьянович…Рискуете. Городок наш маленький.

.

– "Ничем не знаменитый подпел" – капитан.

– Посмотрим, как вы запоете, когда вам аморалку пришьют. «Участвовал в пьянке» – как бы взятка от зависимого лица.

– Лицо – Каргина от меня независимое и время неслужебное.

– Все равно! Придет донос – накрутят вам по партийной линии.

– Я – беспартийный!

– Так … И за что же вас так сказать уже «попросили»?

– Я и не вступал.

– – Вы же офицер! Следователь! – ахнула Леночка В наше системе такого быть не может…

– Может.

Не вступал… – и тут же переводя разговор на другую тему капитан спросил, – А у вас тут как в моём родном Урюпинске – два раза под ручку с барышней прошелся – женись?!

– Если это вас смущает – покраснела Леночка.

– Не смущает, – прямо глядя на нее своими блюдцами, как про себя назвала его светлые глаза Леночка, сказал капитан. – Не смущает.

Накрытый в буфете Дома быта широкий стол ломился от снеди. Человек тридцать парикмахерш, прачек и прочих тружениц бытового обслуживания, принаряженные и раздушенные, были уже крепко навеселе, поэтому появление Лиховидова и Леночки было встречено бурей восторга.

Алла чье рождение отмечалось, бестолково суетилась, усаживая гостей и наваливая им на тарелки всевозможное угощение…

– В магазинах пусто, а в холодильниках – полно! Русское чудо! – приговаривала она – Форменное – русское чудо!

Капитан сиял.

– Вы за столом как дома! – съязвила Леночка, которая терпеть не могла таких толстых теток, с их кулонами, серьгами, рубиновыми перстнями, прическами «колос» и "грациями" в обтяжку.

Она с ужасом думала, что скоро и сама превратиться в такую глыбу вроде Аллы.

– Аллочка! Птичка моя! – кричал через стотл старенький фотограф Петр Николаич – ты гостям поросеночка подавай! Под хренком ! Под хренком! Ихнее дело молодое! – и подмигивал и прихохатывал. Волосенки у него стояли дыбом, а прядь, так называемого «последнего займа», которой он маскировал лысину, болталась сбоку как оселедец у запорожца.