Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга третья

– А сейчас вы где живёте? Ах, что же я, – конечно, на судне! А не могли бы здесь? До брата. Он вернётся через неделю, а у меня своих дел по горло. Да и домашние заждались. Поживёте? – Спросила с надеждой в голосе.

– Хорошо, – согласился я. – С завтрашнего дня беру шефство над котом. Мы с ним друзья. Судно моё стоит на здешнем судоремзаводе, да и что неделя – тьфу!

И обрадовалась же Лидия Петровна, тут же назвавшая себя и засуетившаяся, будто собиралась уехать сию же минуту. От чая я отказался и, получив ключ от комнаты, сразу и откланялся.

Завод уже спал, но не спал пацан Сашка, зыркал из камбузного иллюминатора. Я присел на планширь шлюпки, брошенной на причале, и закурил последнюю перед сном сигарету. Сашка покинул камбуз и поглядывал в мою сторону, не решаясь заговорить. Робкий. Наверное, недавний школяр.

– Тебе сколько лет? – спросил я.

– Семнадцать. Весной восемнадцать будет и – в армию.

– Ясно…

– А вы тоже в первый раз… на паруснике?

– Да, – признался я, – но с детства мечтал о таком чуде и теперь рад-радёшенек.

– Ещё как! Я бы… я бы… Эх, и я бы с вами весной!

– В какие части собираются забрить?

– Сказали, на флот.

– Вернёшься и, как Москаль, придёшь на «Меридиан». Если не передумаешь к тому времени.

– Не передумаю! – заверил пацан и даже заёрзал на кофель-планке.

– Счастливой ночи и вахты, Сашок, – пожелал я и отправился в кубрик.

Всякий ветер морской, и всякий город, хотя бы самый континентальный, в часы ветра – приморский.

«Пахнет морем» нет, но: дует морем, запах мы прикладываем.

И пустынный – морской, и степной – морской. Ибо за каждой степью и за каждой пустыней – море, за-пустыня, за-степь. —

Ибо море здесь как единица меры (безмерности). Каждая уличка, где дует, портовая. Ветер море носит с собой, привносит.

Ветер без моря больше море, чем море без ветра.

    Марина Цветаева

На берегу, под напором ветра, стонали сосны.

В такие часы озеро говорило со мной, как настоящая Балтика, голосом штормового восточного ветра, скрипом высоких стволов и шумом вершин, ветви которых сжимались и разжимались, словно пальцы.

Я представлял, как пенные валы с грохотом накатываются на берег, бурлят в камнях, а подруга вздыхала и поглядывала в окно, за которым, во саду ли, в огороде, раскачивались почти уже могучие лиственницы, тщетно пытаясь загородить собою ёлку и пихту, что вздрагивали и заламывали лапы, будто и вправду молили о защите.