Плоские стихи

Ну, а мир глядит, как блуждают они, и решает, а нужно ли это зданье, что построил он много годов назад, обустроил, как мог, населил муравьями. Люди всё еще восклицают «Май гад», но давно почитают себя богами…

Люди спорят о том, каковы они. Да о чём бы не спорили – всё о людях. А поэты безумные пишут и пишут стихи, в них, что было, рассказано, и что будет. Но не слушают виршей, пусть даже хороших, вокруг те, кто заняты разговором. В этом, созданном ими, мире – никто не друг. Воры все, даже те, кто не кажется вором.

Усталость

Устаёшь от всего: от привычного и наносного, от актёров и дворников, пахарей, директоров, от весны устаёшь – всё в ней пресно уже и неново, от минут, от часов, от декад, от веков…

От любви устаёшь удивительно быстро, а от злобы чуть медленней, но всё равно устаёшь. От рабочего класса, а также от капиталистов, а особенно сильно от тех, кого ценишь и ждёшь.

Словно в пьесах у Чехова бродят усталые люди и пытаются что-то настигнуть и что-то поймать. А оно не даётся, оно ускользает, как студень, что на празднике с вилки всегда норовит убежать.

Вот поэтому-то я совсем не люблю «Дядю Ваню», и хоть ем, но без смака совсем, холодец. Устаёшь от всего, а особенно – от расставаний и того, что в конце каждой пьесы есть слово «Конец».

Кольцевая

В городе мало машин. Видно, все на шашлыках. Слушаю шорох шин – летних, не на шипах. Еду, куда глаза смотрят, то есть вперёд. Справа свободен ряд, можно и в поворот…

Как же легко сменить пункт назначения! Можно тогда говорить про приключения, про неоглядную даль поля вокруг шоссе, что ничего не жаль, что надоели все… Что, вот, сорвался и в путь, как же легко за рулём! Выберемся как-нибудь, как-нибудь переживём…

И забывается тот, кто то шоссе проложил.

Ладно, прости его бог, славный он создал вид. Лёгкий висит здесь смог (или то дождь моросит?), гладкое вышло шоссе, мягок здесь шелест шин.

Второй город

Если в Римской империи тоже был город, второй по значению? Весь стоящий на водах, не следующий за течением, из него убегали – кто в стольный, а кто в провинцию, про него писали только гадости просто из принципа.

Называли серым (а Рим-то, смотри, белокаменный!), говорили смело, как мало ему света дадено, а потом забыли. Не оставили даже в хрониках.