Салон-вагон

Мы еще с вами увидимся.

– Я не премину явиться к вам.

– Буду очень рад.

Спит полковник. Наговорился вдоволь и захрапел, широко расставив ноги. Блестят ярко вычищенные сапоги.

– Ну и скотина же, – тихо говорит Аким и морщится. – На душе погано.

– Зато обрабатываешь его, – смеюсь я.

– Так-то так, но ведь ты все слышал. Не будь тебя тут, валял бы комедию без стеснения, но ведь при тебе говорилось.

– Так что же?

Аким изумленно глядит на меня:

– Тебе, должно быть, больно.

– Почему? По-моему, нам обоим должно быть одинаково больно, если вообще считаться с его словами.

Представь себе, вместо евреев он ругал бы так революционеров. Тебя и меня задело бы одинаково!

– Но ведь ты же еврей!

Его изумление коробит меня. В Париже говорил об этом Бергман, говорила Эстер, здесь Аким: каждый по-своему, но все об одном.

К чему эти слова, кому больнее? Кто говорит об одном «больше люблю», тот должен сказать о другом «меньше люблю», а я не хочу мерить.

Бежит ночь, бежит и торопится.

– М.!.. – кричит кондуктор.

В коридоре вагона баррикада из баулов и корзин. Давка.

– Ну, с Богом, – говорю я Акиму.

Нас никто не слышит: вокруг суматоха, где-то покрикивает полковник.

– Прощай… вечером… – торопливо бросает Аким, идет к выходу, догоняет полковника.

Вижу, как они исчезают в дверях вокзала. Теперь и я могу выйти.

На перроне ранние солнечные пятна. Жду несколько минут и вхожу в буфет. Присаживаюсь к столику. Напротив окно, и мне видна вся площадь.

Еще раз мелькнуло издали лицо Акима. Он и полковник отъехали вместе на одном извозчике. Чудесно, начало великолепное. Такое же, как сегодняшнее утро. Если бы и впредь так!

– Будет, будет! – говорю я себе, уходя с вокзала.

Прохожу мимо тюрьмы. Ищу глазами второе окно справа в третьем этаже. Окно моей одиночки. В этой одиночке была надпись на стене, кто-то оставил ее: «Привет тому, кто придет после меня». Кто теперь сидит там? Делаю над собой усилие и отхожу.

Тюрьма спряталась за поворотом.

В саду пахнут клены. Сквозь забор видны на траве бисеринки росы. Небо ясное и родное, клены родные. Сеть солнечных бликов. Утро молодое, бодрящее. И я забываю о том, что до вечера я не увижу наших.

Иду по знакомым улицам. Не верится, что прошло столько лет, как будто все то, что прошло и не вернется, было вчера, а я только на одну ночь исчез куда-то и вновь вернулся. Ушел, когда зеленели и пахли клены; пришел – они снова зеленые.