Салон-вагон

Ну, вот… Верил в террор, проснулось национальное достоинство… Россию считал отчизной… Жида вспомнил, мужицкая Россия – моя Россия… Смешал все это и этой смесью захлебнулся – не выдержал желудок. Один из наших кашу заварил – проклятую, гнусную, другой ее расхлебывать пошел. А результат?.. Первый, как иностранец, за рубль продает Россию, по кусочкам, Россию будущего, Россию протестующую; второй пошел во имя этой самой России и тоже очутился иностранцем. Оба иностранцы – и хороший и дурной. Оба чужие. Захлебнулся я, глаза выкатились, и увидели они, что нет живого бога, а только пустота.

По-прежнему улыбаются синие губы, по-прежнему, не переставая, вздрагивают стеклянные двери.

IV

Я передаю Борису разговор Бергмана со мной. Борис взволнованно ловит каждое мое слово. То он садится, то встает и все просит:

– Ничего не пропускай.

– Я повторяю все то, что он мне сказал.

– Ты это спокойно выслушал? – спрашивал он.

– Мне было больно за него, – говорю я.

– Только?

Снова глаза его печальны.

– Только!

V

Рано утром Нина будит меня и говорит оживленно:

– Я сегодня еду.

Потом бежит к Борису. Я слышу, как она бодро кричит ему:

– Вставай! Я еду!

Возвращается ко мне.

– Ты удивлен, что так внезапно? Но надо же, правда? Этим я ускорю наш переезд, а то вас отсюда никак не вытянешь. Надо еще ждать, пока Шурку привезут. Ведь это ужасно долго; лучше там ждать.

Складывает вещи в саквояж, потом вдруг отбрасывает его в сторону, задумывается.

– Саша, ты недоволен? Хочешь, я не поеду?

– Нет, нет, поезжай, – отвечаю я. Стараюсь улыбнуться, но чувствую, что мне это не удается. Неужели она не видит, что это не улыбка, а гримаса?

Вновь смеется… не видит. Целует… Не видит. Мы торопливо завтракаем… Борис хмурый. Нина тормошит его:

– Не кисни!

Зачем он хмурится? Как долго тянется завтрак! В коридоре Борис пропускает Нину вперед, меня удерживает и как-то робко говорит:

– Попроси ее не уезжать.

Я коротко спрашиваю:

– Для чего?

Он молча догоняет Нину. С одной улицы мы переходим на другую; проходим мимо ресторана, где третьего дня я был с Бергманом. Я вспоминаю вопрос Бориса, спокойно ли я выслушал его. Вон виден столик, за которым мы сидели. Спокойно или неспокойно – это все равно: Бергман-еврей для меня ничто, Бергман-революционер – многое; падение его делает мне больно, но это все.