Рута

Пути назад тем самым были отрезаны, часы, как говорят шахматисты, журналисты и террористы, запущены, однако Костя все так же не имел сколько-нибудь внятного представления о том, куда стоило бы податься из Москвы, дабы воспользоваться дядиным подарком, – вместо этого в его взъерошенных свободой мозгах плавали, словно бы в каком-то причудливом компоте, некие неведомые башни и шпили, загадочные девичьи улыбки и тут же – пестрые пагоды и лес: не то – тропический в чаемом Таиланде, не то – наш, северный, пахнущий комарами, мхом и взопревшей от косых дождей сосновой корой… Одним словом, идей никаких не было, а были лишь мечтания, и только – ничем не сдерживаемые мечтания необремененной молодости…

Опустевшая, исполненная предотьездной чемоданной неряшливости комната словно бы выталкивала прочь – Костя спустился вниз, съел в буфете сосиску с венгерской стручковой фасолью, запил ее стаканом безвкусного, заваренного с содой чаю и вышел из общежития на улицу – в погожее летнее московское утро, дразнящее всегдашней августовской необязательностью, сглаженностью бытия и одновременно пятничным предвкушением скорого отдыха, будто бы разлитым в густых клубах уличного городского смога.

Впрочем, едва оказавшись на улице, Костя уловил также и запах иного рода, обыденный, неброский, но, все же отчетливый и неизгладимый – плывущий над Москвой с конца июня запах прелого сена: летом, как известно, в городе время от времени стригут газоны.

Стригут газоны; напитанная автомобильным свинцом травка ложится рваными рядами, одурманенная голубым дымом тарахтящих мотокосилок. Золотоголовые одуванчики дозревают посмертно – обычно на третий день; еще через пару дней траву сгребают граблями, переваливают на бортовой грузовик и увозят куда-то – я так и не выяснил до сих пор, куда же именно…

Если бы Костя был более склонен к душевным движениям сентиментального толка или хотя бы был чуть-чуть постарше, то запах скошенного гербария московских газонов, вновь кольнув сердце сладкой болью безвозвратной потери, несомненно, напомнил бы ему детство – ибо как раз детство в наших краях выпачкано млечным соком бархатистых одуванчиков – этих подсолнухов дождевитого северного лета.