Тот берег

Он долго стоял, словно раздумывая, ехать ему или вообще остаться здесь, на остановке, под благостной сенью экзотической пальмы, в этом укромном уголке душного, суматошного городка, в этом беззаботном и живописном Эдеме, где столь величавы и чудесны виды на залитое солнцем взморье и где дышится так легко, как нигде на свете. Но машина, она и есть машина. Что возьмёшь с неё, железной. Если бы понимала она, глупая, что творилось сейчас в живом и горячем сердце одного из её пассажиров – скромного лысоватого мужчины с бородкой, нетерпеливо ёрзающего на переднем сиденье у окна, – да она тут же рванулась бы с места как бешеная и помчала бы его прочь от этого страшного, проклятого места, от этого ада земного, только внешне кажущегося таким тихим и безобидным.

Сергей Тимофеевич истомился весь, издёргался, покуда железная бестолочь не соизволила наконец захлопнуть двери и медленно – слишком уж медленно и вяло, будто издеваясь над несчастным беглецом, – не отчалила от зелёной остановочной будки.

«Слава богу!» – вздохнул облегчённо Полезаев и уставился в окно, созерцая плывущие мимо холмы с белыми коробочками построек на склонах.

Но глаза его, почти не смыкающиеся вот уже вторые сутки, не желали никак любоваться прекрасными видами. Они желали спать. Им хотелось видеть не эту суетную, пусть даже и крайне привлекательную внешне действительность, а какие-нибудь тихие, туманные, дарящие полное забвение сны. Сны, где нет ни боли, ни отчаяния, ни суицидальной тоски. Ни той женщины, что явилась виновницей всего этого.

Сергей Тимофеевич героически боролся с тяжёлыми, словно отлитыми из чугуна веками, чувствуя, что ему не выиграть поединка, что вот-вот они одолеют его сопротивление и закроются окончательно. Но боязнь проспать свою остановку заставляла его трепыхаться изо всех сил, тереть то и дело глаза, привставать с сиденья, шевелить руками и ногами, вертеть головою в разные стороны.

Заметив на коленях у соседки своей – седой, благообразного вида старушки при летней сетчатой шляпке и золочёных очках – открытую книгу весьма солидной толщины, Полезаев уставился в неё, пытаясь сосредоточиться на строчках и хотя бы ненадолго перехватить у проклятой сонной напасти инициативу.

«Я нарцисс Саронский, лилия долин! – уцепился Сергей Тимофеевич за расплывчатую, ускользающую строку и пошёл, пошёл всё дальше и дальше, словно канатоходец по натянутому над бездною тросу. – Что лилия между тёрнами, то возлюбленная моя между девицами.