Мальчик из контейнера

Он кряхтел, бубнил под нос что-то, двигал ногой стулья, возмущался, что никогда не находит своих вещей там, где их оставил – сумасшедший дом какой-то! Мама находила потерянную вещь, как правило, она лежала на видном месте, молча подавала ему. Батя начинал отходить, очеловечиваться, но как-то виновато. Скоро после этого, он, если это не было военной тайной, рассказывал ей историю, так возмутившую его. Этих историй было бесчисленное множество. От портянок, которые не вовремя выдали солдату, до безопасности полетов полка, а потом дивизии, воздушной армии.

– Ну, когда самолет падает и разбивается… Так, наверное? – Тут и Коля задумался над этой разницей, хотя раньше, когда по телеку передавали о происшествиях, все было понятно.

– Ты ответил на первую часть вопроса правильно, а есть еще продолжение. Слушай. Если разбился самолет и погиб хоть один из членов экипажа, то это катастрофа. А если самолет в драбадан, но все живы, то это…

– Авария?

– Молодец! Но и это не все.

– Что еще?

– Может быть и такое, когда кто-то после, казалось бы, аварии вдруг взял и помер, как теперь считать это происшествие?

– Катастрофой?

– Не всегда! – Сашка так увлекся этой темой, что незаметно превратился в какого-то наставника-педагога. – Не всегда! – повторил с поднятым пальцем. – Все дело в проклятых сутках. Десять суток протянул летчик – авария, не дотянул несколько часов – катастрофа.

– Ну, и что с того, катастрофа это или авария? В чем разница? Чего тут часы и минуты высчитывать? – Коля был искренне удивлен, что малозначащей вещи уделяется такое внимание.

– Потому что аварии, катастрофы, предпосылки к летному происшествию – это результат работы всего полка или армии. За катастрофы могут попросить командира освободить стул; за аварии и предпосылки – пожурить, подсказать, поучить. Вот так!

– Ну, брат! – с восхищением воскликнул Коля, – ты уже готовый командир!

– А то! – вскинул подбородок Сашка.

21 сентября день выдался солнечным, ясным. Курсантам скучно было сидеть в классах, тянуло на простор, на свежий воздух. С непривычки сидеть девяносто минут с малым перерывом было страшной мукой. До субботы и воскресенья, до увольнения – целая неделя. Только вторник. Начало дня. Преподаватель у доски пишет формулы, смотрит на них долго, а потом ровным монотонным голосом объясняет написанное. Хочется понять и запомнить, а не получается.