До-мажор. Повесть-матрёшка

Прикинь! Вот же всеядная… он же дядька уже, старый. Ему уже лет тридцать, наверное!.. Слу-у-шай… а давай я после со стола уберу? Ругаться не будешь? Чуток полежу и сразу же всю эту антисанитарию…

Тут дверь распахнулась настежь, и в комнату бесцеремонно, нарочито торжественной широкой походкой вошёл Парамонов. За ним прошмыгнули две его «оруженосицы» – первокурсницы. Такой способ заходить в гости, был у Парамонова в порядке вещей, так как приятельствовал он со всеми, включая гордячку Сотникову, которую, впрочем, фамильярно называл Сотней или Сотенкой.

Парамонов остановился возле Катиной кровати и напыщенно произнёс: – Кто сказал, что саксофон домре не товарищ? – он вдруг поник головой, так что его знаменитый чуб упал на нос, и театрально-трагично прошептал: – Я сказал… – Парамонов вдруг рухнул на колени и заговорил нараспев, в старославянском стиле, сильно напирая на букву «О»: – Не погуби, Сотенка! Окаянная Лапша крови моей испить задумала, добра-молодца извести хочет гармонией своею проклятущею, а Чудище так и молвило мне человечьим голосом… мол, не сдашь гармонию, всю жизнь будешь по электричкам лабать за грошик медный… – «оруженосицы» захихикали.

Катя повернула к нему голову и увидела его занавешенное чубом лицо. В руках Парамонов держал листок с задачами по гармонии. – Вот тебе и твой Парамонов… – отстранённо подумала она. – Хочешь на хлеб мажь, хочешь так лопай.

У неё перед глазами возникло лицо раненого лётчика. – Вот ведь… герой… не испугался… воевал… мог и к моджахедам попасть… изрезали бы они его на куски, если бы не я.

Парамонов взмахнул чубом и недоуменно на неё посмотрел. Но она ничего не могла с собой поделать. Это была истерика, как реакция на последние события. Смех лился из неё, целебный и очистительный, действуя, как слабительное. Выметал все несуразности, нестыковки и диссонансы; ставил всё по местам, выстраивая новое мышление с другими ценностями.

Парамонов испуганно отпрянул от кровати, и она неожиданно вспомнила, как однажды, директриса, приметив в коридоре колледжа Парамонова, на котором, как обычно, гроздьями висели девицы, сказала ему: – Да-а-а… Парамонов. Если бы ты был женщиной, ты бы постоянно ходил беременным! – тут ей стало совсем невмоготу.