Столпы творения

Лысеющий сластолюбивый фотограф Покрыщенко, не переставая светить камерой, готовый засунуть объектив не только в тарелку, но и в достаточно смелое декольте гостьи, рассыпался в любезностях и прочил «увлекательную фотосессию» на фоне реки.

Среди этой беспокойной публики живописец с сестрой и один мизантропический поэт-любитель были единственными молодыми людьми. Сестра попросила познакомить её с поэтом и оставалась рядом с ним, несмотря на то, что парень большую часть ужина молчал и лениво ковырял вилкой в тарелке, гоняясь за непослушными горошинами от оливье.

Гнусаво прочитав по огрызку тетрадного листа посвящение гостье, поэт вместе с сестрой Столпина удалился в дальний угол гостиной, они уселись в мягкие кресла и с безопасного расстояния наблюдали за происходящим. Официальная часть окончилась в тот момент, когда подали десерт.

Скучающий художник взял вазочку с подтаявшим ванильным мороженым и отошёл к кадке с какой-то раскидистой растительностью. Разглядывая резные листья, намечая набросок в уме, он не сразу понял, чья мягкая рука легла ему на плечо.

– Неужели Вы так ничего и не расскажете мне и не пообещаете, как остальные? – ласковый тон растопил многолетний ледник в душе художника.

Он обернулся, слегка не рассчитав амплитуду движения, задел обтянутую рубиновой тканью грудь и почувствовал себя неловко. Гостья звонко рассмеялась и тряхнула золотисто-огненной копной волос так, что запахло жасмином и свежестью. Её духи были подобны симфонии незабываемых ароматов. Он был заворожён и очарован.

Как прошёл остаток ужина, где они потом бродили в зарослях акаций, Столпин уже не помнил. Проснулся он в удивительно чистой белоснежной шёлковой постели в необыкновенно привлекательной спальне. И эта спальня располагалась наверху очаровательного двухэтажного коттеджа с бело-жёлтыми стенами на одной из центральных улочек. Это был дом Марины. Она сняла его на год, чтобы писать свои новые книги. Так всё и началось.

4.

Марина окрутила неопытного поклонника сразу.

Актом безоговорочной капитуляции перед её немеркнущей женственностью послужил его переезд в бело-жёлтый коттедж на следующий же день после их встречи.

Художник, как опьянённый и начисто лишённый здравого рассудка, первое время писал только её портреты. Она стала его музой, его легендой, его грёзой. Он писал её в разнообразных одеждах и без них, он упивался возможностью рассматривать её тело днём и ночью при разном свете. Особенно хороша она казалась ему поутру.