Сон-трава. Рассказы

Я уплетаю клубнику, пожимаю плечами: «Как-нибудь перезимую, хорошо, что хоть такой есть». Он уходит и уже на пороге без улыбки: «А я говорил супругу твоему, чтобы тебя одну не оставлял, он же не слушает никого». Больше сосед меня проведывать не приходил.

Переступаю невидимый порог, а там пусто. Только судьба по очереди загибает свои длинные пальцы. Раз прокидка, дальние приблизились, два прокидка, ближние отдалились. Острым крючком подтягиваю на себя узел и резко выдергиваю его за край. Марьин супруг неожиданно вернулся, только о чём с ней говорить, пустая оболочка, тень.

На кладбище маленький холмик зарастёт скоро свежей травой.

Стучит по телу дрожь тяжёлой колотушкой, вся изнанка в рубцах. Соседка сыну выговаривает: «Да нечего к ней ходить, сама виновата, связалась не пойми с кем, а тут ещё схватки, даже врача некому было позвать, на кой она тебе после всего-то». Ускоряю шаг, чувствую взгляды, превращаюсь в колючий комок.

Распрямляюсь только в лесу, расхожусь, растапливаюсь, как золотистое масло.

Разуваюсь, хочу, чтобы в меня проникал холод. Весенний, животворящий, свободный, земной. Смотрю на бледные робкие стебельки едва проснувшейся медуницы.

Я – тень, блуждающая по подвалам сознания, но умираю только снаружи, внутри кто-то утончается до прозрачности. Деревья – великаны и горы – вертикали, стою рядом с ними с поднятой вверх головой. Темнеет, затягивается дождь, натянутые до неба нити берез медленно раскачиваются.

Я хочу думать, что это танец Шивы. Хочу думать, но не думаю. Когда не плачу, то улыбаюсь.

Сейчас все кажется надуманным, кроме самых простых действий. Встать утром, расчистить от снега дорожку к калитке, приготовить еду, натереть лицо снегом.

Не писать ничего про себя, стирать занавески, вытряхивать ковры, мыть посуду. Говорить обычные слова, не добрые, не злые, обычные. Лечь и читать. И пусть летит на землю мартовский снег.

У нас во дворе любили играть в «самолет», качаешься на доске, то вверх, то вниз. Тот, кто поднялся вверх, кричит: «Ты в болоте, я на самолете» – и тут же доска с грохотом опускается вниз.

Боль граничит с безумием, но безумия не происходит, только оттачивается ум. Острота ума становится опасным оружием. Ум – меткий стрелок. Все, что не может взять под контроль, его раздражает. Он балансирует по тонким как иглы событиям, выдавливая каплю за каплей, порой с кровью, из себя раба. И вот уже охватывает желание отгородиться от ненадежной беспорядочной жизни.

Мы не видим дальше вытянутой руки.