Дневник августа IV

Порой не вспомню точно, сколько раз

Вкруг солнца пронесла меня планета.

С сарказмом принимаю: жизнь – игра

И всем давно известны все секреты.

Игра проста, но ставка высока,

И бьёт не дрожь любви, но дрожь азарта.

Судьбу, и жизнь, и счастье игрока

Теперь несут мне верные три карты.

Город М

Начало нового века

Не сдвинусь с места вот уж век никак.

Предупреждая появленье моли,

Пора устроить небольшой сквозняк

И со стремянки влезть на антресоли.

Я окна распахну.

Степного ветра расшалится в доме,

И шторы лёгкие чуть слышно зашуршат,

А я – наверх. В моих потёмках скромных,

На антресолях, – пауки и пыль,

Как символ прошлого и знак забвенья,

Где время превращает в сказку быль,

Уложены: мечты, восторг, сомненья,

Засвеченные негативы снов,

И список мной забытых обещаний,

Вязанки писем, вехи дневников,

Как вахтенный журнал былых скитаний,

Стихи, наброски скорою рукой,

Портрет в журнале (мелкое тщеславье),

Чета страстей, ушедших на покой,

Романа нерождённого заглавье,

Засушенная бабочка любви,

Наивной, безоглядной, безответной…

И на двоих нам было тридцать три

(Я до секунды помню это лето)…

Тепло руки и терпкая полынь,

И тарабарский слог степных наречий;

И трудный горький опыт: у стрелы

Предательства калёный наконечник;

Проникновение в людскую суть

(Без околичностей и эвфемизмов):

Есть «человеки», их совсем чуть-чуть,

И несть числа у стаи «организмов»;

И ладан: «…хлеб насущный даждь нам

днесь…»;

И звон колоколов рассветом летним.

В другом углу, ты приглядись, вот здесь —

Прогорклый яд завистников и сплетниц;

И первый от реальности побег,

Ночной февральской вьюгой заметённый.

Post factum наблюдение: был век

Серебряный и был – посеребрённый.

Свидетельства побед или потерь

Верну в архив. «Ну что ж, неплохо, —

Скажу, – всё было…» Запираю дверь

И начинаю новую эпоху…

Жизнь удалась?

Для печали не вижу причины я.

На вопрос: «Как жизнь?» в виде приветствия

«Удалась», – отвечаю мужчинам я. —

«Продолжается», – дамам ответствую.

Согревался огнём и молитвами —

Только холод в душе не рассеялся.

Я объятья раскрыл: беззащитным и

Уязвимым стал, зря понадеялся.

Заливал и вином, и чернилами —

Жажда только сильнее да жгучее.

И ночами безлунными, стылыми

Проверял сам себя на живучесть я.