Человек из Оркестра

И оставляли рояли и пианино себе, как компенсацию за недоимки с самозванца от музыки.

Она одна знала, что после потери, в очередной раз, жены, дома и инструмента, Александр, в одиночестве и горе, писал свои коротенькие шедевры. Она была его первым и единственным слушателем, потому что в перерывах между семейными дрязгами он жил у неё. Спал на узком кожаном офисном диване и часами просиживал за «Рёниш», пианино этого уже нет, как и страны, которая его производила.

Они могли подолгу сидеть на кухне и попивать водочку из тяжелых хрустальных стопочек.

А на закуску он всегда любил горячий суп с нежными фрикадельками. И пока он жил у нее, суп этот стоял постоянно в кастрюле с торчащим половником.

Но он не был любителем поесть или много выпить. И то и другое было ему неинтересно.

Он ел и пил только в перерывах. Всегда нехотя отрывался от клавиатуры. Но если они садились вечером за супчик, он поведывал странную свою обиду на последнюю из жен, и все спрашивал: «Ну зачем ей инструмент? Мой! Он – мой.

Я без него не могу…».

А она терпеливо пыталась внедрить в его голову мысль о том, что пианино остается в доме, залогом на его, Александра, возвращение.

Они так подолгу говорили на кухне, потом он шел на свой диван, а она – к себе. Так они дружили. Но никто, конечно, не верил в эту дружбу. И были, возможно, правы.

Она всё-таки чуток была влюблена в его эпатажность, в его умение носить длинное черное пальто, и смокинг с концертной бабочкой.

Его картавость выдавала в нем некую нерусскость.

А уж то, что вся комната его и диван были завалены нотными листами, с непонятными на них знаками, только прибавляло в ней тайного восхищения к недосягаемому для нее человеку.

Но однажды все изменилось. Его сочинение заметили, он был приглашен на студию звукозаписи и на киностудию. И случилось так, что женился на иностранке и жил уже постоянно за рубежом.

Иногда звонил не очень трезвым и рассказывал какой у него дом – он построил. И наконец, опять у него рояль. Красный красавец.

Он даже грозился прислать фотографию.

Жена у него была на этот раз китаянка или кореянка. Но о ней он говорил мало.

Сообщил только, что родила она ему дочку.

И все, пропал на много лет.

А потом вдруг – ночной международный. И опять:

– Как ты была права. Ты меня предупреждала. Ушел я.

– А рояль? – без всякого интереса спросила она, потому что знала дословно ответ.

– Рояль – у нее. В доме. Мне некуда его поставить…, – признался он с горечью.