Медичийские звезды

 – Что ж так убиваешься-то, сынок?

– Зачем? За что? – Дионизио с трудом обернулся и хотел схватить старуху за одежду, но остановился, все-таки женщина. Тряхнул за плечи.

– За что сожгли-то? Знать, было за что, коли сожгли.

– Но она за всю жизнь никому ничего плохого не сделала! – в отчаянии встряхнул старуху Дионизио.

– Эх, мил человек. Сын Господень тоже никому ничего плохого не сделал, а его распяли. За любовь к людям люди же и убили.

– И она, понимаешь, она тоже любила! Она за любовь погибла… – Дионизио отпустил старуху и ладонями вытирал нескончаемые слезы с мокрых щек.

– Ишь ты, из-за любви… – старуха встряхнула черными волосами, и ее пустой взгляд стал внимательным.

– Вот именно. Понимаешь, она любила меня, потому не выдала мою тайну. Она вообще из-за любви ко мне согласилась сделать ее и своей тайной! Понимаешь? Она собой пожертвовала ради меня. Не это ли и есть – любовь?

– Тайна-то, небось, греховная? Значит, на себя грех взяла.

– Какой же это грех – отвести навет на человека?

– Это ж как понимать?

Дионизио не заметил, как обессилел плач, перестало трясти.

– Да вот так и понимать, как есть. Перехватил я бумаги с наветом на синьора Галилея и попросил Анну спрятать. Она отказать не могла, так как и меня крепко любила, и синьора Галилея любила. Она не выдала эти бумаги, даже когда ее в замок увезли!

– Как же это она и тебя любила, и синьора этого любила!? Это ж грех-то какой! Вот и сожгли, – не унималась старуха, хотя по интонации Дионизио показалось, что она испытывает его.

– Синьор Галилей ученый, и она очень любила науку, ей нравились его идеи. А меня она любила как любящая женщина, понимаешь?

Дионизио осекся на последнем слове. Старуха рассмеялась:

– А то ж не понимаю, прожив столько на свете. Всякого повидала.

Наступила неловкая пауза.

– А ты-то, любил ее? – прервала паузу старуха.

– Эх… да что теперь, любил, не любил, – Дионизио опустошенно потер рукой лоб.

– Это ты по глупости. Доверял, видимо, только ей, вот и побежал бумаги прятать к тому, кому больше всего верил.

– Да… по глупости… Значит, не любил так, как она меня. Я ее под удар, а она, ради меня, на костер, – последнее он проговорил медленно, словно пробуя каждое слово на вкус.

Вновь возникла пауза. Каждый выговорился.