Счастливая сколопендра

 – Меня с детства подавлял тоталитарный город, наша любимая столица. Ага, будь она неладна! Изо дня в день она превращала меня в послушное тепличное растение.

Пауза.

– А что такое тепличное растение? – задался вопросом предводитель. – На него плюнь – оно завянет. Уж лучше сорняком вырасти, которому всё нипочём: ни снег, ни дождь, ни ветер. Дисфункция – вот моя главная функция. Моя уродливость – вот моя красота. Мой бомжизм – вот моя свобода. В каком-то смысле я – гений.

– Правильно-правильно, топ-топ! – выкрикнул Иуда и глотнул портвейна.

 – Правильно ты говоришь. У меня тоже дисфункция. И я всегда считал себя гением.

Шампуньзе нахмурился и как-то сразу изменился в лице – перед нами был уже совсем другой человек. Предводитель мрачно посмотрел на Фиделя и произнёс:

– Где-то я уже всё это слышал. Эхма, эх!

Шампуньзе закурил, выпуская изо рта клубы пессимизма. Портвейн и водка сделали своё дело: нагрузили его тревожными думами.

– Что-что? – непонимающе спросил Фидель.

– Говорю, жизнь моя прошла зря! – резко ответил Шампуньзе.

 – Застрял я в Джанхоте на веки вечные.

Неожиданно настрой предводителя поддержали Вадик и Дежкин. Они почему-то оба считали, что их ждёт такая же участь, как Шампуньзе: безрадостная жизнь в палатке круглый год. Одним словом, бесперспективняк.

– Кому я нужен? – риторически спросил Вадик. – Я сирота, пропащий.

– А я уже с тремя жёнами развёлся. – Дежкин грустно покачал головой. – И тоже никому не нужен. Детей не вижу. На работе не клеится.

Докторская не пишется. Денег нет. Всё на алименты уходит. Одни несчастья. Эх, жизнь моя – жестянка!

– А вообще вот что я понял, ребята: русский народ не любит свободы, – резюмировал Шампуньзе. – Наш народ любит заточение. Вот как я в палатке. Там и подохну!

Всё это действо было похоже на клуб анонимных неудачников. Кто бы что ни говорил, даже самое дикое, двое остальных обязательно соглашались: да-да-да. Вскоре Фидель тоже проникся атмосферой самоуничижения и с удовольствием рассказал о собственной никчёмности.

Сначала – о том, как ненавидит свою работу: все эти похороны и катафалки. Потом – о провалах на личном фронте, о том, что за два года его бросили пять девушек. Затем – о своих родителях. И так далее, и тому подобное. Искренне, без всякого снисхождения к себе.

– Чего вы завели этот разговор? – воскликнул я. – Надоело это слушать. Хутор же называется «Счастливый человек», а вы про несчастья свои базарите.