Собака, пойдем ко мне жить. Девятнадцать историй любви

Гладя кота, Бьярни спросил:

– А Вас тоже нельзя ли приобрести?

Старик просиял, захохотал и прослезился:

– Благодаря!

Что на русский переводится как «благодарю».

Скоро стало ясно, что если бы мы не платили ему зарплату, он делал бы всё это бесплатно.

* * *

На этот раз Неделчо привез нам баницу – сдобный слоеный пирог с брынзой, который он регулярно печёт для больной жены. Я уговариваю его сесть за стол, что почему-то непросто с болгарами, и он, придерживая сердце, соглашается быстро выпить свой фейковый кофей, цикорий для которого сам же и сушил в нашем саду, собирая только вершки и корешки.

Грэйси прижимается щекой к его колену, Неделчо приобнимает её одной рукой. Он тоже из наших, из чокнутых. Идя по городу, раскланивается с каждой кошкой. Все кошачье население района он знает по имени, а кого не знает, тому имя дает. В гараже у него живет полусиамский бездомный котенок, а у входа в подъезд, в домике, сделанном из старого стула и обувной коробки – рыжий кот с одним ухом и золотыми глазами.

Прихлёбывая свой эликсир жизни, Неделчо азартно расширяет глаза, рассказывая о редкой опасной змее пепелянке, которая возрождается после смерти, о болгарских соловьях и подсоловушках – маленьких птичках всех цветов радуги, которые поют как начинающие соловьи, без рулад, но тоже очень мило, зато красивы они необыкновенно.

Он с трудом вспоминает русские слова, я с трудом понимаю его через слово, но всё записываю, и нам очень уютно.

– Неделчо, а почему вы решили уехать в город?

– Это все Мария… Она испугалась.

– Как? Целиком?

– Нет, частями. И она сказала – всё, я здесь больше не живу. А я… Тошно мне без деревни.

Мужественно скрывая страх и отвращение, Неделчо застелил сиденье в машине старой простыней, а я замотала тельце, на которое было невозможно смотреть и которого было страшно касаться, в чистую тряпку, а сверху в красивое полотенце для оказания уважения врачу.

Вай, что делать будем…

После бесполезных уговоров я позвала Грэйси и села с ней на заднее сиденье, застелила колени и стала закрывать дверцу:

– Прощай, Мася! Мы поедем сами.

Бедная вскарабкалась, оскальзываясь по металлу, и взлетела ко мне на руки, прижалась к груди. Хорошо, что я оделась в худшее, что имела. Обнявшись, поехали.

– Як! – сказала Мася на выезде из деревни.