И снег будет падать на крышу

– Как я встану перед миром, как он взглянет на меня, как скажу я командиру, что бежал из-под огня?! Лучше я, ночной порою погибая на седле, буду счастлив под землёю, чем несчастен на земле!

Когда он это читает, кажется, что у него из-под рубашки вот-вот начнут вырываться языки пламени. Сдержанной горечью откликается Димка:

– Полночь пулями стучала, смерть в полуночи брела. Пуля в лоб ему попала, пуля в грудь мою вошла. Ночь звенела стременами, волочились повода…

– И Меркурий плыл над нами – иностранная звезда, – чуть нараспев заканчивают они оба.

Мы глаз не можем отвести от наших мальчиков. Наш номер не такой, не рвёт душу, зато он красивый и задорный. И мы замечаем, когда танцуем, что мальчики тоже не могут оторвать от нас глаз.

Для меня этот номер обещает стать звёздным часом. Вообще-то я считаюсь неуклюжей, физрук меня часто ругает. Но в этом танце я словно волну поймала – и теперь явно задаю тон. Выше всех поднимаюсь на цыпочки, легче всех вскидываю ноги, а кружиться могу быстро-быстро и долго-долго, как юла, не запыхиваясь и не теряя равновесия.

Но утро перед огоньком начинается с дурных событий. Алёна Тихонова выбегает с урока, зажав рот рукой. На большой перемене, между двумя уроками русского языка, приходит Дарья Гавриловна, а с ней Алёнин папа – забрать портфель.

– Да ничего, ничего, отравилась чем-то, – успокаивает он наш класс.

Как только за ним закрывается дверь, Дарья Гавриловна сурово говорит:

– Огонька не будет.

Этого следовало ожидать. Никто уже даже не возмущается – все привыкли, такая у нас Гавриловна, с ней спорить себе же хуже. Я сочувственно смотрю на Жорика. Он молчит, глядя в парту, но мне всё равно кажется, что у него из-под рубашки сейчас вырвутся языки пламени.

– Отпразднуем сами! – Говорит Димка, когда Гавриловна с русичкой выходят из класса. – Идёмте после уроков ко мне, там и спляшем, и почитаем, и музыку послушаем!

Слушать музыку у Димки – это отдельное удовольствие.

– Дарья Гавриловна всё правильно сказала. Не надо праздновать, раз Алёна заболела.

– Наташ! – Сердится Димка. – Вы с Алёной сколько слов друг другу за полгода сказали? Пять? Десять?

– Всё равно.