Немилосердные лета

Лишь марши несмолкающей войны

звучали в них и были им нужны.

И как один бы встало под ружье,

равняясь,

поколение твое.

А у нее ташкентские страницы

смешали боль, надежду, небылицы

в той комнате, где обведен тоской

на штукатурке – профиль колдовской.

В базарный день в тени ее встречая,

ты мимо проходил, не замечая.

В мангале угли ей не ворошил,

орудуя, как здешний старожил.

Но были у тебя свои запросы

и свой ташкентский двор многоголосый,

в который не вписался этот лик.

И лишь вдогонку

твой запел арык.

Вотчина

…Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

    А. Блок

Нет, Господь, я дорогу не мерю,

Что положено, то и пройду.

    Е. Кузьмина-Караваева

I

Причерноморье – не преддверье рая.

Не причитай над мертвою лозою,

привыкшая сидеть, не причитая,

над очагом с остывшею золою.

И запустенье кажется позором,

и по тоннелям частые обвалы.

Спустись неосвещенным коридором

в пиленковские винные подвалы.

Сырые своды, каменные плиты.

Зажги фонарь, оправленный жестянкой.

Единственное имя не забыто –

кочевницы, что стала парижанкой,

чей предок – своевольный казачина,

а может, нет. Ну кто же верит в мифы?

Сияющей она была дивчиной,

как золото, что ей отдали скифы.

Что наверху? – Лечебницы, бюветы,

петербуржан несолнечные лица.

Не каждой выполняются обеты,

не каждой покоряются столицы.

Зачем она дыханием просторным

дразнила неустойчивого Блока?

Чтобы, мелькнув апостольником черным,

умчаться безвозвратно и высоко?

II

Сиренью в устье Старого Арбата

ты снилась мне ночами напролет,

уловленная наскоро цитата

по гамбургскому счету не пройдет,

и нечего спросонок обольщаться,

что возвратилась лучшая весна,

как некогда у нового палаццо

пролив немного красного вина.

Я отменю любимую прогулку –

объявлен туристический маршрут.

Пиленкову былому переулку

недаром имя прежнее вернут.

Стоит толпа у памятного знака,

глядит на полированный гранит.

С причала забежавшая собака

на свежем дерне, не смущаясь, спит.

Что гений места кажет ей, собаке,

в бессмысленном дневном прилюдном сне?

Увы, я засыпаю лишь во мраке –

и наяву нельзя увидеть мне

кузнечика, сложившего подкрылки

на пожелтевших скифских черепках,

апостольника узел на затылке

и четки в нецелованных руках.